"Вот и всё,  -- сказал Щеголев, осторожно затворив дверь, -- видите, --
уютно,  по-семейному, всё у  нас  небольшое, но  всё  есть. Ежели  пожелаете
получать от нас харчи, милости просим, поговорим об этом с моей супружницей,
она, между нами, готовит неплохо. За комнату будем у вас по знакомству брать
столько же, сколько у мадам Абрамовой, притеснять не будем, будете жить, как
Христос за пазухой", -- и Щеголев сочно рассмеялся.
"Да, мне  комната,  кажется, подходит, -- сказал Федор  Константинович,
стараясь на него не глядеть. -- я собственно хотел бы уже в среду въехать".
"Сделайте одолжение", -- сказал Щеголев.
Случалось ли тебе,  читатель, испытывать  тонкую  грусть  расставания с
нелюбимой  обителью? Не разрывается сердце,  как  при прощании с предметами,
милыми нам. Увлажненный взор не блуждает округ, удерживая слезу, точно желал
бы в ней унести дрожащий отсвет покидаемого места; но в  лучшем уголку  души
мы чувствуем жалость к вещам, которых собой не оживили, едва замечали, и вот
покидаем навеки. Этот мертвый уже инвентарь не воскреснет потом в памяти: не
пойдет вслед за нами  постель, неся самое себя; отражение в зеркальном шкалу
не восстанет из своего гроба; один только вид в окне ненадолго пребудет, как
вделанная  в   крест  выцветшая  фотография  аккуратно   подстриженного,  не
мигающего, господина в крахмальном воротничке. Я бы тебе сказал  прощай,  но
ты бы даже не услышала моего прощания. Всё-таки -- прощай. Ровно два  года я
прожил здесь, обо многом здесь думал, тень моего каравана шла по этим обоям,
лилии  росли  на  ковре  из папиросного  пепла,  --  но  теперь  путешествие
кончилось. Потоки книг возвратились в  океан библиотеки. Не знаю, перечту ли
когда  наброски  и  выписки  уже сунутые под  белье в  чемодан, но знаю, что
никогда, никогда сюда не загляну боле.
Федор  Константинович  запер, сидя  на  нем,  чемодан, обошел  комнату,
напоследок  осмотрел  ее ящики, но ничего не нашел:  мертвецы не воруют.  По
оконному  стеклу  ползла  вверх  муха,  нетерпеливо  срывалась,  полупадала,
полулетела  вниз, словно  что-то  тряся,  и  опять  принималась  ползти. Дом
насупротив, который он в позапрошлом апреле застал в лесах,  теперь очевидно
опять требовал ремонта: у панели лежали заготовленные доски.  Он вынес вещи,
пошел проститься  с хозяйкой, в  первый  и  последний  раз  пожал  ее  руку,
оказавшуюся сухой, сильной, холодной, отдал  ей ключи и вышел. Расстояние от
старого до нового жилья было примерно такое,  как,  где-нибудь в России,  от
Пушкинской -- до улицы Гоголя.