губой.  У  него  была  замечательная  и тоже чем-то  непристойная  прическа:
жидкие,  черные  волосы, ровно приглаженные и разделенные пробором не совсем
посредине  головы,  но  и  не сбоку.  Крупные  уши,  простые  мужские глаза,
толстый,  желтоватый  нос  и  влажная   улыбка   дополняли  общее   приятное
впечатление.  "Годунов-Чердынцев,  --  повторил  он,  --  как  же,  как  же,
известнейшая  фамилья. Я знавал... позвольте -- это  не батюшка ли ваш, Олег
Кириллович? Ага, дядя.  Где же он  обретается теперь? В Филадельфии? Ну, это
не близко. Смотрите,  куда забрасывает нашего брата! Удивительно. А вы с ним
в контакте?  Так, так. Ну-с, давайте, не откладывая долгов в ящик покажу вам
апартамент".
Из передней направо был короткий проход, сразу сворачивавший под прямым
углом  направо-же  и в виде зачаточного коридора упиравшийся  в полуоткрытую
дверь кухни.  По  его левой  стене  виднелись  две  двери, первую из которых
Щеголев,  энергично  сопнув,  отпахнул.  Оглянулась  и  замерла  перед  нами
маленькая, продолговатая комната, с крашеными вохрой стенами, столом у окна,
кушеткой вдоль одной  стены  и шкапом  у  другой. Федору Константиновичу она
показалась отталкивающей, враждебной, совершенно не  с жизни ему (как бывает
"не  с  руки"),  расположенной  на несколько  роковых  градусов  вкось  (как
пунктиром  отмечается  смещение  геометрической  фигуры   при  вращении)  по
отношению к тому воображаемому прямоугольнику, в пределах которого он мог бы
спать, читать, думать; но если б даже и  можно  было чудом  выправить  жизнь
согласно  углу  этой  не так стоявшей  коробки,  всё  равно  обстановка  ее,
окраска, вид на асфальтовый двор,  всё  -- было  невыносимо, и  он  сразу же
решил, что ее не наймет ни за что.
"Ну-с вот, -- бодро сказал Щеголев, -- а тут рядом ванная. Тут немножко
не  убрано.  Теперь,  если  разрешите..."  Он  сильно  столкнулся  с Федором
Константиновичем, повернувшись в узком проходе,  и, виновато охнув,  схватил
его  за  плечо. Вернулись  в  прихожую. "Тут комната дочки,  тут -- наша, --
сказал  он, указывая на две двери,  слева  и справа.  А вот столовая,  -- и,
отворив дверь в глубине,  он на несколько секунд, словно снимая с выдержкой,
подержал  ее  в открытом  положении. Федор Константинович  миновал  взглядом
стол, вазу с орехами, буфет... У дальнего окна, где стояли бамбуковый столик
и  высокое  кресло,  вольно  и  воздушно  лежало  поперек его  подлокотников
голубоватое  газовое платье, очень короткое, как носили тогда на балах, а на
столике блестел серебристый цветок рядом с ножницами.