Случалось.

В ту же  ночь он поехал за ним в Галицию, необыкновенно  скоро и удобно
привез,   добыл    лучших    из   лучших    врачей,    Гершензона,    Ежова,
Миллер-Мельницкого, сам  присутствовал на  двух  длительных  операциях...  К
Рождеству брат  был здоров. И  затем  что-то вдруг изменилось  в  настроении
Константина  Кирилловича:  ожили  и   подобрели   глаза,  послышалось  вновь
музыкальное мурлыкание,  которое  он  на  ходу  издавал,  будучи  чем-нибудь
особенно доволен, куда-то он ездил, прибывали и отбывали какие-то ящики, а в
доме,  вокруг  таинственной  веселости  хозяина   чувствовалось   наростание
смутного, выжидательного недоумения, -- и однажды Федор, случайно проходя по
золотистой, залитой весенним солнцем, зале, вдруг заметил, как содрогнулась,
но  не  сразу поддалась  латуневая ручка белой  двери,  ведущей  в отцовский
кабинет, словно  кто-то ее снутри вяло теребил, не отворяя; но вот  она тихо
раскрылась,  вышла мать  с рассеянно  кроткой улыбкой  на  заплаканном лице,
странно махнула рукой, проходя мимо Федора... Он постучался к отцу и вошел в
кабинет. "Что  тебе?" --  спросил  Константин  Кириллович,  не  оглядываясь,
продолжая писать. "Возьми меня с собой", -- сказал Федор.
То, что Константин  Кириллович,  в тревожнейшее  время, когда крошились
границы России и  разъедалась  ее внутренняя плоть,  вдруг собрался покинуть
семью года на два  ради  далекой  научной экспедиции, большинству показалось
дикой  прихотью, чудовищной  беззаботностью.  Поговаривали даже о  том,  что
правительство "не допустит закупок", что не будет у безумца ни спутников, ни
вьючного скота. Но уже  в  Туркестане запашок эпохи  почти не  чувствовался:
волостными  управителями устраиваемый  той,  на  который  являлись  гости  с
подарками в пользу войны (немного позже вспыхнуло восстание среди киргизов и
казаков в связи с призывом на военные  работы), был едва  ли не единственным
ее    напоминанием.   Перед   самым   отбытием,   в   июне   1916-го   года,
Годунов-Чердынцев приехал в  Лешино  проститься с семьей. До крайней  минуты
Федору мечталось, что отец всё-таки возьмет его с собой, -- некогда говорил,
что так сделает, как только сыну исполнится пятнадцать. "В другое время взял
бы", -- сказал он теперь, -- точно забыв, что для него-то  время было всегда
другим.
Само по себе это последнее прощание ничем  не отличалось от предыдущих.
После  стройной, выработанной  семейным  обычаем, череды объятий,  родители,