стран,  на котором  сидело удивительно вспорхливое на вид чучело тропической
птички, оперения  черного,  с аметистовой  грудкой,  и  когда  большой ключ,
выпрошенный у Ивонны  Ивановны и заправленный в стенку горшка, несколько раз
туго и  животворно поворачивался, маленький малайский  соловей  раскрывал...
нет, он даже и клюва  не раскрывал, ибо случилось что-то странное с заводом,
с какой-то  пружиной,  действовавшей, однако же,  впрок: птица  отказывалась
петь, но если забыть про нее и через неделю случайно пройти мимо ее высокого
шкапа, то от таинственного сотрясения вдруг рождалось ее волшебное щелкание,
--  и как дивно,  как длительно заливалась она, выпятив растрепанную грудку;
кончит,  ступишь, уходя, на другую половицу, и напоследок, отдельно, она еще
раз  свистнет и  на полуноте  замрет.  Схожим образом, но с шутовской  тенью
подражания -- как пародия всегда сопутствует истинной  поэзии, --  вела себя
вторая из воспетых игрушек, находившаяся  в другой комнате, тоже  на высокой
полке. Это был клоун в атласных шароварах, опиравшийся руками на два беленых
бруска и вдруг от нечаянного толчка приходивший в движение

при музыке миниатюрной
с произношением смешным,

позванивавшей где-то  под его подмостками,  пока он поднимал едва  заметными
толчками  выше и  выше  ноги в  белых чулках,  с  помпонами  на туфлях, -- и
внезапно всё обрывалось, он угловато  застывал.  Не так ли  мои стихи...  Но
правда сопоставлений и выводов иногда сохраняется лучше по сю сторону слов.
Постепенно  из   накопляющихся   пьесок   складывается   образ   крайне
восприимчивого мальчика, жившего в обстановке крайне благоприятной. Наш поэт
родился двенадцатого июля 1900  года  в родовом имении Годуновых-Чердынцевых
"Лешино".  Мальчик  еще  до  поступления  в  школу  перечел  немало книг  из
библиотеки  отца.  В  своих интересных  записках  такой-то  вспоминает,  как
маленький  Федя с  сестрой,  старше  его на  два  года,  увлекались  детским
театром,  и даже сами сочиняли для  своих представлений... Любезный мой, это
ложь. Я  был всегда  равнодушен к театру;  но впрочем помню, были какие-то у
нас картонные деревца  и  зубчатый дворец с  окошками  из  малиновокисельной
бумаги, просвечивавшей верещагинским полымем, когда внутри зажигалась свеча,
от которой, не без  нашего участия, в конце  концов и сгорело все здание. О,
мы с  Таней были привередливы,  когда дело касалось  игрушек! Со стороны, от