происхождение которых трудно  себе объяснить"  (фраза из записок друга моего
отца,  Григория Ефимовича Грум-Гржимайло,  запомнившаяся мне навеки,  полная
удивительной музыки правды,  именно потому, что это говорит не невежда-поэт,
а гениальный  естествоиспытатель). На южных  склонах уже  попадалась  первая
интересная бабочка --  потанинская разновидность бутлеровой белянки,  -- а в
долине, куда  мы спустились  ключевым  логом, мы застали уже настоящее лето.
Все склоны  были затканы  анемонами, примулой.  Газель Пржевальского и фазан
Штрауха соблазняли стрелков. И какие бывали рассветы!  Только в Китае ранний
туман так обаятелен, всё дрожит,  --  фантастические  очерки фанз, светающие
скалы... Точно в  пучину,  уходит река во мглу предутренних сумерек, которые
еще держатся в ущельях; а повыше, вдоль бегущей воды, всё играет, всё мреет,
и уже проснулось на ивах у мельницы целое общество голубых сорок.
В сопровождении  человек пятнадцати пеших китайских солдат, вооруженных
алебардами   и  несущих  громадные,  дурацки-яркие  знамена,  мы   пересекли
множество раз  хребет  по перевалам. Несмотря  на  середину  лета, там ночью
стоят  такие  морозы, что утром цветы  подернуты  инеем  и  становятся столь
хрупкими, что ломаются под ногами с неожиданным, нежным  звоном, а через два
часа, лишь только обогреет солнце,  вновь  сияет, вновь дышит смолою и медом
замечательная альпийская  флора.  Лепясь по  крутоярам, продвигались мы  под
жаркой синевой; прыскали из-под ног кузнечики, собаки бежали, высунув языки,
ища  защиты от зноя  в  короткой тени, бросаемой  лошадьми. Вода  в колодцах
пахла порохом. Деревья казались  ботаническим бредом:  белая с алебастровыми
ягодами рябина или береза с красной корой!
Поставя  ногу на обломок  скалы и слегка опираясь на древко сетки, отец
смотрит с высокого отрога, с гольцев Танегмы, на озеро Куку-Нор, -- огромную
площадь  темно-синей воды. Там, внизу, в золотистых степях, проносится косяк
киангов,  а по скалам  мелькает тень орла; наверху же -- совершенный  покой,
тишина, прозрачность... и снова я спрашиваю себя, о  чем  думает отец, когда
не  занят охотой, а  вот так,  замерев,  стоит... появляясь как бы на гребне
моего  воспоминания, муча меня,  восхищая  меня  --  до  боли, до  какого-то
безумия  умиления,  зависти  и любви, раздражая  мне душу  своим  неуязвимым
одиночеством.
Поднимаясь бывало по Желтой  реке и ее притокам, роскошным сентябрьским
утром,  в  прибрежных  лощинах,  в зарослях  лилий, я  с ним ловил  кавалера
Эльвеза, -- черное  чудо, с хвостами в виде копыт. Перед  сном,  в ненастные