мало-по-малу исчезли  и  русло ручья, разбиваясь  на  веер, и  до  последней
крайности  верная  путнику  растительность:  чахлый  саксаул,  чий, хвойник.
Завьючив  верблюдов водою, мы углубились в эти призрачные дебри, где крупная
галька  кое-где  сплошь  покрывала  вязкую,   красно-бурую   глину  пустыни,
испещренной там и сям налетами  грязного снега да выцветами соли, которые мы
принимали  издали за  стены  искомого  города. Дорога была опасна вследствие
страшных бурь, когда в полдень всё застилала соленая коричневая мгла, гремел
ветер, по лицу хлестала  мелкая галька, верблюды лежали, а  нашу брезентовую
палатку  рвало  в  клочки.  Из-за этих  бурь  поверхность  земли  изменилась
невероятно,  представляя  диковинные очертания  каких-то  замков,  колоннад,
лестниц; или же ураган выдувал котловину, -- словно тут, в этой пустыне, еще
действовали  сгоряча  стихийные силы, лепившие  мир. Но бывали и дни чудного
затишья, когда  мимическими трелями заливались рогатые жаворонки (отец метко
звал  их  "смешливыми"),  и  сопровождали  наших  похудевших  животных  стаи
обыкновенных воробьев. Бывало, мы дневали в одиноких селениях, состоявших из
двух-трех  дворов  и развалившейся кумирни. Нападали, бывало,  тангуты --  в
бараньих  шубах и красно-синих, шерстяных сапогах: мгновенный пестрый эпизод
среди пути. Бывали и  миражи, причем природа, эта дивная обманщица, доходила
до сущих  чудес:  видения  воды  стояли столь ясные,  что  в них  отражались
соседние, настоящие скалы!
Далее  шли  тихие гобийские  пески,  проходил  бархан за барханом,  как
волны,  открывая  короткие  охряные  горизонты,  и  только  слышалось  среди
бархатного воздуха тяжелое, учащенное дыхание верблюдов  да шорох их широких
лап. То  поднимаясь  на гребень  барханов, то погружаясь,  шел  караван, и к
вечеру тень его принимала  огромные размеры.  Пятикаратный  алмаз  Венеры на
западе  исчезал вместе  с  вечерней  зарей, которая всё  искажала бланжевым,
оранжевым, фиолетовым  светом.  И  отец  любил рассказывать, как  однажды на
таком закате, в 1893 году, в мертвом сердце Гобийской пустыни он повстречал,
--  сначала  приняв  их  за  призраки,  занесенные  игрою   лучей,  --  двух
велосипедистов  в   китайских  сандалиях   и  круглых   фетрах,  американцев
Сахтлебена  и Аллена, невозмутимо совершавших спортивную поездку  через  всю
Азию в Пекин.
Весна ждала нас в горах Нань-Шаня. Всё  предвещало ее:  журчание воды в
ручейках,  далекий  гром  реки, свист пищух, живущих  в норках на скользком,
мокром косогоре, и прелестное  пение  местного жаворонка, и  "масса  звуков,