потухающем воздухе стоит чистый звон ковки поверх широкого шума воды. Совсем
стемнело. Отец поднялся на скалу, ища  места,  где приладить калильную лампу
для ловли  ночниц. Оттуда,  в китайской  перспективе  (сверху)  виднеется  в
глубоком  ущелье  прозрачная среди мрака  краснота  костра; сквозь края  его
дышащего пламени как  бы плавают плечистые  тени людей, меняющие  без  конца
очертания, и красный отблеск  дрожит, но не трогается с места, на клокочущей
воде  реки. А наверху тихо и темно, только изредка  позванивает колокольчик:
это меж гранитных осколков бродят лошади, уже выстоявшиеся и получившие свою
дачу сухого  фуража.  Над  головой,  в  какой-то страшной  и  восхитительной
близости,  вызвездило, да  так,  что  каждая  звезда  выделяется,  как живое
ядрышко, ясно обнаруживая свою шарообразную  сущность. Начинается лет ночных
бабочек,  привлеченных  лампой:  они  описывают  бешеные  круги  вокруг нее,
ударяясь  со  звоном  в   рефлектор,  падают,  ползают  в  кругу   света  по
разложенному  полотну,  седенькие,  с  горящими  угольками   глаз,  трепеща,
снимаясь и  падая снова,  --  и  неторопливо-ловкая,  большая,  яркая рука с
миндалевидными ногтями совку за совкой загребает в морилку.
Иногда он  бывал  совершенно один, -- не  было даже и  этого  соседства
спящих людей в походных  шатрах, на войлоках, вокруг верблюда, уложенного на
кострище. Пользуясь продолжительными  стоянками в местах, богатых кормом для
караванных животных, отец на несколько суток  уезжал на разведки и при этом,
увлекаясь какой-нибудь  новой пьеридой,  не раз пренебрегал правилом  горной
охоты: никогда не  двигаться по пути, по которому нет возврата. И ныне я всё
спрашиваю  себя,  о  чем  он  бывало думал среди одинокой  ночи: я  страстно
стараюсь учуять во мраке течение его мыслей и гораздо меньше успеваю в этом,
чем в мысленном посещении мест,  никогда невиданных мной. О чем,  о  чем  он
думал?  О недавней поимке?  О моей  матери, о  нас? О  врожденной странности
человеческой жизни, ощущение которой  он таинственно мне передал?  Или может
быть, я  напрасно навязываю ему задним числом тайну, которую он теперь носит
с  собой, когда, по  новому угрюмый,  озабоченный, скрывающий боль неведомой
раны,  смерть скрывающий,  как некий  стыд,  он появляется в моих  снах,  но
которой  тогда  не  было в  нем,  --  а  просто он был  счастлив  среди  еще
недоназванного мира, в котором он при каждом шаге безымянное именовал.
Проведя всё лето  в горах (не одно, а несколько, в разные годы, которые
накладываются   друг  на   друга   просвечивающими  пластами),  наш  караван
направился на восток и вышел по сквозному ущелью  в каменистую  пустыню. Там