Почему мне не  очень понутру эпитет "трепещущую"?  Или тут колоссальная
рука  пуппенмейстера вдруг появилась на миг  среди  существ,  в рост которых
успел  уверовать  глаз  (так  что  первое  ощущение  зрителя   по  окончании
спектакля: как я  ужасно вырос)? А  ведь комната  действительно трепетала, и
это мигание, карусельное передвижение теней  по стене, когда уносится огонь,
или  чудовищно  движущий  горбами  теневой  верблюд на потолке,  когда  няня
борется с увалистой и валкой камышевой ширмой (растяжимость которой  обратно
пропорциональна ее устойчивости),  -- все это самые ранние,  самые близкие к
подлиннику из всех воспоминаний. Я  часто  склоняюсь пытливой мыслью к этому
подлиннику, а именно -- в обратное  ничто; так, туманное  состояние младенца
мне  всегда  кажется  медленным  выздоровлением  после   страшной   болезни,
удалением  от  изначального  небытия, -- становящимся  приближением  к нему,
когда я  напрягаю память до последней крайности, чтобы вкусить  этой  тьмы и
воспользоваться ее уроками  ко вступлению  во тьму будущую;  но ставя  жизнь
свою вверх ногами, так что рождение мое делается смертью, я не вижу на  краю
этого   обратного   умирания   ничего   такого,   что   соответствовало   бы
беспредельному  ужасу,  который, говорят,  испытывает  даже столетний старик
перед положительной  кончиной, --  ничего,  кроме  разве  упомянутых  теней,
которые, поднявшись  откуда-то  снизу, когда  снимается, чтобы  уйти,  свеча
(причем, как черная, растущая на ходу  голова, проносится тень левого шара с
постельного изножья), всегда занимают одни и те  же  места над моей  детской
кроватью

и по углам наглеют ночью,
своим законным образцам
лишь подражая между прочим.

В целом ряде подкупающих  искренностью... нет, вздор,  кого подкупаешь?
кто  этот продажный читатель? не надо его. В целом ряде отличных... или даже
больше: замечательных  стихотворений автор  воспевает не только эти пугающие
тени,  но и  светлые  моменты.  Вздор, говорю я, вздор! Он иначе  пишет, мой
безымянный,  мой  безвестный  ценитель, -- и только для  него я  переложил в
стихи   память  о  двух   дорогих,   старинных,  кажется,  игрушках:  первая
представляла собой толстый расписной горшок с искусственным растением теплых