немалое время при описании их в настоящих заметках, единым мигом мелькнули в
памяти короля. Кой-какие  создания прошлого -- и это одно  из них  --  могут
тридцать лет пролежать в  дремоте,  как пролежало это, пока их  естественное
обиталище   претерпевает   бедственные  перемены.   Вскоре   после  открытия
потаенного  хода принц  чуть не  умер  от воспаления легких.  В бреду  он то
рвался за светлым  кружком, шарившим по нескончаемому туннелю,  то порывался
притиснуть тающий задок своего светлого ангела. На два лета его услали на юг
Европы,   выздоравливать.   Смерть  пятнадцатилетнего  Олега  при   крушении
тобоггана  помогла  стушевать реальность их  приключения.  Для  того,  чтобы
потайной ход снова стал реальным, понадобилась революция.
Убедясь, что  трескучие  шаги стражника  удалились  достаточно,  король
открыл шкап. Теперь он был пуст, лишь маленький томик, "Timon Afinsken", еще
валялся  в  углу,  да  в нижнее  отделение  напиханы  были  какие-то  старые
спортивные  тряпки и  гимнастические  туфли. Уже возвращались  шаги.  Он  не
посмел продолжить осмотр и снова замкнул дверцу шкапа.
Было   очевидно,   что   потребуется  несколько  мгновений  совершенной
безопасности, чтобы с наименьшим шумом  произвести  череду мелких  движений:
войти в  шкап, запереться  изнутри,  снять полки,  открыть потайную  дверцу,
полки поставить на место, скользнуть в зияющую тьму, потайную дверцу закрыть
и замкнуть. Скажем, секунд девяносто.
Он вышел  в галерею, и стражник  --  довольно смазливый,  но невероятно
тупой экстремист -- тотчас приблизился. "Я испытываю некоторую настоятельную
потребность,  Хэл,  --  сказал  король. --  Прежде  чем лечь,  я хочу
поиграть  на  рояле".  Хэл  (если его  и  вправду  так  звали)  отвел его  в
музыкальную, где, как ведал король, Одон бдительно охранял зачехленную арфу.
То был дородный  рыжебровый  ирландец  с  розовой  лысиной,  ныне  прикрытой
ухарским картузом  русского мастерового. Король присел  к "Бехштейну", и как
только они остались наедине, коротко изъяснил ситуацию, беря между тем одной
рукой звенящие ноты. "Сроду не слышал ни о каком проходе", -- проворчал Одон
с досадой  шахматиста, которому показали, как можно было спасти  проигранную
им партию. Его Величество совершенно уверены? Его  Величество уверены. И они
полагают, что ход ведет за пределы Дворца? Определенно за пределы Дворца.
Как  бы  там  ни было, Одон с минуты  на  минуту должен уйти, он  нынче
играет в  "Водяном", чудной старинной  мелодраме, которой не ставили, по его
словам,  лет уже  тридцать. "Мне вполне хватает  собственной  мелодрамы", --