страдальчески изнывавшим на осклизлой подъездной дорожке, силясь высвободить
измученное заднее  колесо  из адских  сводчатых  льдов.  Джон  Шейд  неловко
возился с ведерком, из которого он взмахами сеятеля разбрасывал бурые персти
песку по лазурной глазури. Он был в ботах, воротник вигоневой куртки поднят,
густые седые волосы казались под солнцем заиндевелыми. Я знал, что несколько
прошлых  месяцев  он проболел,  и  решив  предложить соседям подвезти  их до
кампуса  в  моей  мощной машине, вылез из  нее  и  поспешил к ним.  Тропинка
огибала небольшой холм, на котором стоял  отделенный  ею от подъездного пути
соседей арендованный мною замок, и почти уже одолев  ее, я вдруг оступился и
с размаху  сел  на  удивительно твердый  снег.  На шейдов седан мое  падение
подействовало  как  химический  реагент,  он  тотчас стронулся  и,  едва  не
переехав  меня,  проскочил  дорожку,  Джон  напряженно кривился за рулем,  и
горячо говорила что-то  сидевшая пообок Сибил. Не уверен, что кто-то  из них
заметил меня.
Несколько дней спустя, однако ж, а именно  в понедельник 16 февраля, за
ленчем   в   преподавательском   клубе,  меня  представили   старому  поэту.
"Наконец-то  вручил  верительные  грамоты",  --  так,  с  некоторой  иронией
отмечает   мой  дневничок.  Меня  пригласили  присоединиться   к  нему  и  к
четырем-пяти  иным  профессорским  именитостям  за  его   привычным  столом,
стоявшим под увеличенной фотографией Вордсмитского колледжа, каким он был --
облупленным  и полуживым -- в замечательно  смурый день  лета 1903 года. Его
лаконическое  предложение  "отведать   свинины"  меня   позабавило.   Я   --
неукоснительный вегетарьянец и предпочитаю сам готовить себе еду. Проглотить
что-либо,   побывавшее  в  лапах   человеческой  твари,  сообщил  я  румяным
сотрапезникам,  столь  же для меня отвратительно, сколь  съесть любую другую
тварь, включая  сюда и, -- понизив голос, -- мякотную, с хвостиком на голове
студентку, которая обслужила  нас  и обслюнила  карандаш. К тому  же,  я уже
управился   с   принесенным  в  портфеле   фруктом,   сказал  я,  и   потому
удовольствуюсь  бутылкой доброго университетского эля.  Свобода  и  простота
моего  обращения всем внушили  непринужденное чувство. Меня осыпали обычными
вопросами  касательно приемлемости  или  неприемлемости  для  человека  моих
убеждений  гоголь-моголя  и  молочных смесей. Шейд  сказал, что  у  него все
наоборот: ему требуется сделать определенное усилие,  чтобы отведать овощей.
Подступиться к салату для него то же, что вступить в море прохладным днем, и
ему всегда приходиться собираться с силами, чтобы двинуться на штурм яблока.