кончины  поэта. Оно явилось на свет в худосочном  литературном  журнальчике,
название которого выветрилось у меня из  памяти, мне показали  его в Чикаго,
где я на пару  дней прервал автомобильную поездку из Нью-Вая в Кедры, в  эти
суровые осенние горы.
Комментарий, в коем должно царить мирной учености, не лучшее  место для
нападок  на  нелепые недочеты  этого  мелкого синодика.  Я поминаю  его лишь
потому, что  именно в нем наскреб я скудные сведения  о родителях поэта. Его
отец, Сэмюель Шейд, умерший пятидесяти лет в 1902-ом  году, в  молодые  года
изучал  медицину  и  был  вице-президентом  экстонской  фирмы  хирургических
инструментов. Главной его страстью, впрочем, было  то,  что наш  велеречивый
некрологист  именует  "изучением пернатого  племени",  добавляя,  что "в его
честь названа  птица:  Bombycilla  Shadei"{1} (это,  разумеется,  shadei, т.е.
"теневидная").  Мать  поэта,  рожденная Каролина Лукин, помогала мужу в  его
трудах, именно она нарисовала прелестные изображения для его "Птиц Мексики",
эту  книгу я, помнится, видел в доме моего друга.  Чего некрологист не знал,
так это того, что фамилия  Лукин происходит от "Лука", как равно и Лаксон, и
Локок, и Лукашевич. Вот  один  из множества  случаев,  когда бесформенное на
вид, но живое и характерное родовое  прозванье  нарастает, приобретая  порой
небывалые   очертания,   вокруг   заурядного  кристаллика  крестного  имени.
Лукины -- фамилия старая, из Эссекса. Бытуют также фамилии, связанные
с  занятиями: к  примеру, Писарев, Свитский (тот,  кто  расписывает свитки),
Лимонов  (тот, кто  иллюминует прописи), Боткин (тот,  кто делает  ботики --
модную  обутку),  да  тысячи других. Учитель  мой,  родом  шотландец, всякую
старую развалюху называл "харлей-хауз". Но довольно об этом.
Кое-какие  иные  сведения  касательно  срединных  лет  на  диво  бедной
событьями   жизни   Джона   Шейда   и   его   университетской   деятельности
любопытствующий  читатель  сможет  сам  отыскать  в  профессоровой статье. В
целом, скучное  было  бы сочинение,  не  оживляй  его,  коли  дозволено  так
выразиться, некоторые особливые ухищрения. Так, в нем содержится только одно
упоминание  о шедевре  моего  друга  (лежащем, пока я  это  пишу,  опрятными
стопками у меня на столе, под солнцем, подобно  слиткам сказочного металла),
и  я  привожу его  с  болезненным  удовольствием: "Незадолго до безвременной
кончины  поэта  он,  по-видимому, работал  над  автобиографической  поэмой".
Обстоятельства  самой  кончины   полностью  извращены  профессором,  имевшим
несчастье довериться господам из поденной прессы, которые, --  вероятно,  из