за  веселыми вечерами вновь --  что-то кралось, кренилось, опасливо крякало,
лезло ползком, медлило и опять принималось кряхтеть.
У  гольдсвортова шато много было входных дверей,  и как  бы  дотошно ни
проверял я их и наружные ставни  внизу, наутро неизменно отыскивалось что-то
незапертое,   незащелкнутое,   подослабшее,   приотворенное,   вид   имеющее
сомнительный  и  лукавый. Как-то ночью черная кошка, которую я  за несколько
минут  до того видел перетекающей в  подпол, где я  оборудовал ей  туалетные
удобства в располагающей  обстановке, вдруг появилась на пороге  музыкальной
гостиной в самом разгаре  моей  бессонницы и вагнеровой граммофонии, выгибая
хребет и щеголяя шелковым  белым  галстухом, который  определенно не мог сам
навязаться  ей  на  шею.  Я  позвонил по 11111 и несколько минут  погодя уже
обсуждал кандидатуры  возможных  налетчиков с полицейским,  весьма оценившим
мой шерри,  но  кем бы тот взломщик ни был, он не оставил  следов. Жестокому
человеку так легко принудить жертву его прихотливых выходок уверовать, что у
нее мания преследования, или  что к ней и впрямь подбирается убивец, или что
она страдает галлюцинациями. Галлюцинациями! Что ж, мне известно, что  среди
некоторых  молодых  преподавателей,  которых  авансы  были мною  отвергнуты,
имелся по малости один озлобленный штукарь, я знал об этом  с тех самых пор,
как,   воротившись  домой  после   очень  приятной  и  успешной  встречи  со
студенчеством и  профессурой  (где  я, воодушевясь, сбросил пиджак и показал
нескольким увлеченным ученикам кое-какие затейливые захваты, бывшие в ходу у
земблянских борцов), обнаружил в пиджачном кармане грубую анонимную записку:
"You  have  hal.....s  real  bad,  chum",  что,   очевидно,  означало
"hallucinations"{1}, хотя недоброжелательный критик мог бы вывести из нехватки
точек,  что  маленький м-р  Анон, обучая английскому  первокурсников,  сам с
орфографией не в ладу.
Рад  сообщить, что вскорости  после Пасхи страхи мои улетучились, чтобы
никогда  не вернуться. В  спальню Альфини или Бетти  въехал  иной постоялец,
Валтасар,  прозванный мной "Царем суглинков", который  с постоянством
стихии  засыпал  в  девять вечера, а в  шесть  утра уже  окучивал гелиотропы
(Heliotropium  turgenevi2).  Это  цветок, чей аромат  с неподвластной
времени силой  воскрешает  в  памяти скамейку в саду,  вечер  и  бревенчатый
крашенный дом далеко отсюда, на севере.

Строка 70: на новую антенну