Джона Шейда в  раннем отрочестве -- физически непривлекательного, но во всех
прочих отношениях прекрасно развитого парнишку --  переживающим  свое первое
эсхатологическое  потрясение, когда он  неверящей  рукой  поднимает с  травы
тугое овальное тельце  и глядит  на  сургучно-красные  прожилки,  украшающие
серо-бурые крылья, и  на изящное рулевое  перо  с вершинкой желтой  и яркой,
словно  свежая краска. Когда в последний год жизни Шейда мне выпало  счастье
соседствовать    с    ним   в   идиллических   всхолмиях   Нью-Вая   (смотри
Предисловие),  я  часто  видел именно  этих птиц, весьма  компанейски
пирующих  среди  меловато-сизых ягод можжевеловки,  выросшей  об угол  с его
домом (смотри также строки 181-182).
Мои сведения  о садовых Aves{1} ограничивались  представителями  северной
Европы,  однако молодой  нью-вайский садовник, в котором я  принимал участие
(смотри примечание  к строке  998),  помог мне  отождествить  немалое
число  силуэтов  и  комических  арий  маленьких, с виду  совсем  тропических
чужестранцев и, натурально,  макушка каждого дерева пролагала пунктиром путь
к  труду по  орнитологии  на моем столе, к которому  я  кидался с лужайки  в
номенклатурной ажитации. Как тяжело я трудился,  приделывая имя  "зорянка" к
самозванцу из предместий, к крупной птахе в помятом тускло-красном  кафтане,
с отвратным пылом поглощавшей длинных, печальных, послушных червей!
Кстати,   любопытно   отметить,   что   хохлистая  птичка,   называемая
по-земблянски sampel  ("шелковый хвостик") и очень  похожая  на свиристель и
очерком, и  окрасом, явилась моделью для одной из трех геральдических тварей
(двумя другими были, соответственно,  олень северный, цвета  натурального, и
водяной  лазурный,  волосистый  тож)  в  гербе  земблянского короля Карла
Возлюбленного  (р.1915),  о  славных  горестях  которого  я  так   часто
беседовал с моим другом.
Поэма  началась   в   точке   мертвого  равновесия   года,   в   первые
послеполуночные минуты 1 июля, я в это время играл в шахматы с юным иранцем,
завербованным в наши летние классы, и я не сомневаюсь, что наш поэт понял бы
одолевающее аннотатора  искушение  -- связать с этой датой некоторое роковое
событие -- отбытие из Земблы будущего цареубийцы, человека именем Градус. На
самом деле, Градус вылетел из Онгавы на Копенгаген 5 июля.

Строка 12: в хрустальнейшей стране
Возможно,  аллюзия  на Земблу,  мою  милую  родину.  За  этим  в