разумными доводами, а  все не объяснишь как следует, почему и откуда берется
субъект,  способный прикончить ближнего  (такая аргументация  подразумевает,
конечно,  и я это сознаю, временное наделение Градуса статусом человека), --
разве что  он  защищает жизнь  сына своего или собственную, или плоды трудов
всей своей жизни, -- и потому в окончательном решении по делу "Градус против
Короны" я предложил бы суду признать, что ежели человеческой неполноценности
не  довольно для  объяснения  его идиотского путешествия через  Атлантику  с
единственной целью -- разрядить пистолет, следует заключить, доктор, что наш
получеловек был к тому же и полупомешан.
В маленьком и неудобном самолете, летевшем прямо на солнце, он оказался
затиснутым меж  делегатами Нью-Вайского лингвистического конгресса: каждый с
именной  табличкой на лацкане и  все -- знатоки одного  и того же иноземного
языка, на  котором, впрочем, говорить ни один из них не умел, почему  беседа
велась  (над  головой сгорбленного  убийцы  и  по  сторонам его  неподвижной
физиономии) на простеньком  англо-американском  диалекте. Во все время этого
тяжкого испытания Градус гадал о  причине другого неудобства, на  протяженьи
полета то  пронимавшего его,  то отпускавшего,  -- оно  было  похуже  гомона
моноглотов.  Градус никак не мог решить, к чему его отнести, -- к свинине, к
капусте,  к жаренному картофелю или  к  дыне, -- ибо заново перепробовав  их
одно за  одним в спазматических воспоминаниях, он  обнаружил,  что  особенно
выбирать  между  их разными, но равно  тошнотворными  букетами  особенно  не
приходится.  По моему мнению,  и я бы  хотел, чтобы  доктор  его подтвердил,
всему  виной   оказался  французский  бутерброд,   затеявший  внутриутробную
междоусобицу с поджаренным "по-французски" картофелем.
Высадившись в  шестом часу в аэропорту  Нью-Вая, он  выпил два бумажных
стаканчика приятно прохладного молока,  надоенного из  автомата, и  купил  в
справочной карту. Постукивая толстым  тупым  пальцем по  очертаниям кампуса,
напоминающим  вывороченный  желудок,  он  поинтересовался  у  клерка,  какая
гостиница ближе всего  к  университету.  Клерк  ответил, что на машине можно
доехать до  отеля "Кампус", оттуда до  Главного холла  (ныне Шейд-холл) ходу
несколько  минут.  Во время  поездки  он  вдруг  ощутил столь  настоятельные
позывы, что пришлось мчаться в  уборную, едва достигнув изрядно заполненного
отеля. Там  его  муки  разрешились в  жгучих струях поноса. Только успел  он
застегнуть штаны  и  ощупать припухлость на  ягодице, как  тычки  и  взвизги
возобновились,  требуя вновь  оголить  чресла,  он  это и  сделал и с  такой