молодой  Эмеральд.  Ныне  он  воротился  с   томом  "T-Z"   иллюстрированной
энциклопедии.
-- Ну-с,  -- сказал он, -- вот вам ваш король. Правда, он тут молодой и
красивый.  ("Нет,  это  не  годится",  -- заныл  немецкий  гость.)  Молодой,
красивый и в сногсшибательном мундирчике, -- продолжал  Эмеральд. -- Голубая
мечта, да и только!
-- А  вы,  -- спокойно сказал я, -- испорченный щенок в дешевой зеленой
куртке.
-- Да что я такого сказал? -- воззвал к обществу молодой преподаватель,
разводя руками совсем как ученик в "Тайной вечери" Леонардо.
--  Ну будет, будет,  -- сказал Шейд. -- Я уверен, Чарльз, что наш юный
друг вовсе не желал оскорбить вашего государя и тезку.
-- Да он и не смог бы, когда бы и пожелал, -- безмятежно сказал я,  все
обращая в шутку.
Геральд  Эмеральд  протянул мне руку,  --  и сейчас,  когда я  пишу эти
строки, она все еще остается протянутой.

Строки 895-900: Чем я тучней ... подбрюдок
Вместо этих гладких и несколько неприятных стихов в черновике значится:

895 Что ж, я люблю пародию -- ведь тут
Последний остроумия приют:
"Когда Натуру Дух одолевает,
Натура вянет, -- Дух околевает".
Да, мой читатель, Поп.

Строка 920: Так дыбом волоски
Альфред Хаусман (1859-1936), чей сборник "Тhe  Shropshire Lad" спорит с
"In  Memoriam"  Альфреда Теннисона  (1809-1892)  за  право  зваться  высшим,
возможно (о нет, долой малодушное "возможно"), достижением английской поэзии
за  сотню лет,  где-то  (в  Предисловии?)  говорит  совершенно противное:  в
восторге вставшие волоски ему бриться  только мешают. Впрочем, поскольку оба
Альфреда  наверняка пользовались  опасным  лезвием,  а Джон Шейд  --  ветхим
"жиллетом", противоречие вызвано, скорее всего, различием в инструментах.