в Париже.
Почему в Америку? Что он там станет делать?
Преподавать.   Изучать   литературные    шедевры   с    блестящими    и
очаровательными молодыми людьми. Хобби, которому он теперь волен отдаться.
-- Я, конечно,  не  знаю, -- забормотала она, не глядя, --  не знаю, но
может быть, если ты ничего не имеешь против, я могла бы приехать в Нью-Йорк,
-- я хочу сказать, всего на неделю-другую, не в этом году, в следующем.
Он  похвалил   ее  блузку,   усыпанную   серебристыми  блестками.   Она
настаивала: "Так как же?" "И прическа  тебе  к лицу." "Ах, ну какое все  это
имеет значение,  --  простонала она. -- Господи, какое  значение  имеет хоть
что-нибудь!" "Мне пора", -- улыбаясь, шепнул он и  встал. "Поцелуй меня", --
сказала она и на миг обмякла в его руках дрожащей тряпичной куклой.
Он шел к калитке. На повороте тропинки он обернулся и разглядел вдалеке
ее белеющую фигуру, с равнодушным изяществом несказанного горя поникшую  над
садовым  столиком,  и  хрупкий  мостик  внезапно  повис  между  бодрствующим
безразличием и спящей любовью. Но тут она шевельнулась, и он увидал, что это
уже  не она,  а бедная Флер де Файлер,  собирающая бумаги, оставленные среди
чайной посуды. (Смотри примечание к строке 82.)
Когда во  время нашей вечерней прогулки в мае или в июне 1959-го года я
развернул перед Шейдом весь этот чарующий материал, он, добродушно улыбаясь,
оглядел  меня и сказал: "Все это чудесно,  Чарльз. Но возникают два вопроса.
Откуда вы можете знать, что все эти интимные подробности относительно вашего
жутковатого короля -- истинная правда? И если это правда, как можно печатать
подобные личности о людях, которые, надо полагать, пока еще живы?"
-- Джон, дорогой мой,  -- отвечал я учтиво и настоятельно, --  не нужно
думать о  пустяках. Преображенные  вашей  поэзией,  эти  подробности  станут
правдой,  и  личности  станут  живыми.  Поэт  совершает  над  правдой  обряд
очищения, и  она  уже не способна причинять обиды и боль. Истинное искусство
выше ложной почтительности.
-- Конечно, конечно,  -- сказал Шейд.  -- Конечно, можно запрячь слова,
словно ученых блох, и на них поедут другие блохи. А как же!
--  И  сверх  того,  -- продолжал  я, пока мы шли по  дороге прямиком в
огромный  закат, --  как только будет готова  ваша поэма, как только величие
Земблы сольется с величием ваших стихов, я намереваюсь объявить вам конечную
истину, чрезвычайный секрет, который вполне усмирит вашу совесть.