приходит к  ней  некий  туманный родственник,  такой уж далекий,  что и лица
нипочем  не разглядеть. Она  поспешно прятала что-то и дугою тянула руку для
поцелуя. Он понимал,  что она только сию минуту нашла предательский предмет,
--  наездницкий сапог  у него в  постели -- с несомненностью обличавший  его
неверность.  Бусинки  пота  выступали на  бледном  открытом  лбу, --  но  ей
приходилось   выслушивать   болтовню   случайного   гостя   или   направлять
передвиженья рабочего,  который то  опуская, то  задирая  лицо,  в обнимку с
лестницей подвигался  к высаженному окну. Можно было снести, --немилосердный
и сильный  сонливец мог снести,  сознание ее горя  и гордости,  но  никто не
вынес бы вида машинальной улыбки, с которой она переходила от жуткой улики к
подобающим  вежливым  банальностям.   Она  могла  отменять  иллюминацию  или
говорить  о  больничных койках  со  старшей сестрой, или  просто  заказывать
завтрак  на  двоих в приморской пещере, -- но сквозь будничную безыскусность
беседы, сквозь игру обаятельных жестов, которой она всякий раз  сопровождала
определенные избитые фразы, он,  стонущий во сне, различал замешательство ее
души и сознавал, что  на нее навалилась гнусная, незаслуженная, унизительная
беда, и что  только непременности этикета  и  стойкая доброта  к  безвинному
собеседнику дают  ей  силы улыбаться. И  наблюдая  свет  на ее лице,  он уже
видел,  как  тот  мгновенно  погаснет,  едва  уйдет посетитель,  и  сменится
нестерпимою  хмуростью, которой спящий никогда  не  сможет забыть.  Он опять
помогал ей  подняться  все  с той  же  травы с кусочками  озера,  влипшими в
просветы  высоких  балясин, и  уже он  и  она  прогуливались  бок  о бок  по
безвестной аллее, и  он  ощущал,  как  она  следит  за ним  уголком  неясной
усмешки,  но  когда  он  набирался   храбрости,  чтобы  встретиться  с  этим
вопросительным  мерцанием,  она  уже  исчезала.  Все  изменялось,  все  были
счастливы.  И ему  совершенно необходимо  было найти ее  и  сказать,  сию же
минуту,  как он ее обожает,  но огромная  толпа  отделяла его от дверей, а в
записках, доходивших  через множество рук, говорилось, что она  далеко,  что
она  руководит  торжественным открытием  пожара,  что она теперь  замужем за
американским дельцом, что она стала героиней романа, что она умерла.
Никакие  угрызения этого рода не терзали его, пока  он сидел на террасе
ее виллы  и рассказывал о своем счастливом побеге из Дворца. Она восхитилась
описанием подземного похода в театр, постаралась вообразить веселую прогулку
в горах, но  та часть  рассказа, где появлялась Гарх, ей не понравилась, она
как  будто бы парадоксальным образом  предпочитала, чтобы он предался с этой