подсознательном  мире, -- совсем как в детской сказке  становится жар-птицей
сражение или политическая реформа. Эти тяжкие сны превращали сухую прозу его
чувств к ней в сильную и странную поэзию, стихающее волнение которой осеняло
его и томило весь  день, вновь  воскрешая образы обилия и  боли, потом одной
только боли, а после  только ее скользящих бликов, --  но никак не меняя его
отношения к Дизе телесной.
Образ  ее, снова и  снова являвшийся к нему  в сны,  опасливо вставая с
далекой софы или блуждая в поисках вестника, только что, говорят, прошедшего
сквозь портьеру, чутко следил за переменами моды, но Диза в том платье,  что
было на ней  в лето взрыва на Стекольных заводах или в  прошлое воскресенье,
или в любой другой из прихожих времени, навсегда осталась точно такой, какой
была она  в тот день, когда он  впервые сказал  ей,  что не  любит  ее.  Это
случилось  во  время  безнадежной  поездки  в  Италию,  в  саду   приозерной
гостиницы, -- розы, черные араукарии, ржавость и зелень гортензий, -- в один
безоблачный  вечер, когда горы на дальнем  другом  берегу  плавали в  мареве
заходящего солнца, и озеро, все как персиковый сироп, то и дело переливалось
бледной голубизной, и в газете, расстеленной  по нечистому дну у каменистого
берега, ясно читалось под тонкой сквозистой тиной любое слово,  и поскольку,
выслушав  его,  она  в  невыносимой  позе  осела  в  траву, хмурясь,  теребя
стебельки, он тут же и взял  все слова обратно, но зеркало уже залучилось от
удара,  и с  той поры  в его снах память  об  этом  признании пристала  к ее
образу,  словно  болезнь или тайный послед операции, слишком интимной, чтобы
ее назвать.
Скорее сутью, чем истинной фабулой снов было неустанное отрицание того,
что он не любит ее. Чувственная  тональность, духовная страстность и глубина
приснившейся любви превосходили все, что испытывал  он в своей поверхностной
жизни. Эта любовь  напоминала нескончаемое заламывание рук,  как  будто душа
брела  вслепую  по бесконечному  лабиринту  беспросветности  и раскаяния.  В
каком-то смысле, то были любовные сны, ибо  их пронизывала нежность, желание
приникнуть лбом к ее  лону и выплакать все свое безобразное прошлое. Ужасное
сознание ее юности и  беспомощности переполняло их. Они были  чище, чем  его
жизнь. Тот плотский ореол, что присутствовал в них, исходил не от нее, но от
тех, с кем он ее предавал, -- от колючей челюсти Фрины, от Тимандры с
этаким гиком  под фартуком, -- но даже  эта  сексуальная накипь мрела где-то
поверх  затонувшего  сокровища  и  совсем  ничего не значила. Он  видел, как