года  (за  несколько  месяцев  до  смерти  Гэзель  Шейд)  происходили "некие
явления", принадлежал Паулю Гентцнеру,  чудаковатому фермеру немецкой породы
со старомодными увлечениями вроде таксодермии и сбора трав. Странная выходка
атавизма воскресила в  нем (согласно Шейду, любившему про него рассказывать,
-- замечу  кстати, что только в эти разы и становился мой милый старый  друг
несколько нудноват!) "любознательного  немца" из тех, что три столетия назад
становились отцами  первых великих  натуралистов. Человек он  был по  ученым
меркам  неграмотный, совершенно  ничего  не смысливший в вещах, удаленных от
него в пространстве и времени, но что-то имелось в нем красочное и исконное,
утешавшее   Джона   Шейда   гораздо   полнее   провинциальных  утонченностей
английского отделения. Он, выказывавший столько разборчивой осмотрительности
при выборе  попутчиков  для своих  прогулок,  любил через  вечер  на  другой
бродить с важным и жилистым немцем по лесным тропинкам Далвича и вкруг полей
этого своего знакомца. Будучи охотником до точного слова, он ценил Гентцнера
за  то, что тот знал "как что называется", -- хоть некоторые из предлагаемых
тем названий несомненно  были местными уродцами  или германизмами,  а  то  и
чистой воды выдумками старого прохвоста.
Теперь у него был  иной спутник. Ясно помню чудный вечер, когда с языка
моего блестящего  друга так и  сыпались  макаронизмы,  остроты  и  анекдоты,
которые я браво парировал рассказами о Зембле, повестью о бегстве на волосок
от гибели!  На  опушке Далвичского  леса он перебил меня,  чтобы показать
естественную  пещеру в  поросшем  диким мохом  утесе,  сбоку  тропинки,  под
цветущим кизилом. В этом  месте достойный фермер неизменно останавливался, а
однажды,  когда они гуляли  вместе с его сынишкой, последний,  семеня с ними
рядом, указал в  это  место пальчиком  и  уведомил:  "Тут  папа писает".
Другая история, не такая бессмысленная, поджидала меня на вершине холма, где
расстилался прямоугольный участок, заросший молочаем, иван-чаем и вернонией,
кишащий бабочками, резко выдступавший из обставшего вкруг золотарника. После
того, как жена Гентцнера ушла  от него (примерно в  1950-ом), забрав с собою
ребенка, он продал дом  (теперь на месте  его  "драйвин",  кино  на  вольном
воздухе) и переехал на жительство в город, однако,  летними ночами приходил,
бывало,  со  спальным  мешком  в  сарай,  что  стоял  на  дальнем  краю  еще
принадлежавшей ему земли, там он однажды и усоп.
Сарай стоял как  раз на том сорняковом  участке, в который  тыкал  Шейд
любимой   тростью   тетушки   Мод.   Однажды   воскресным  вечером  студент,