отказался  выступить  насчет  "Халли-Валли"  (как выразилась  она, перепутав
жилище  Одина  с  названием  финского  эпоса), объявила  мне  посреди
бакалейной лавки: "Вы на редкость противный тип. Не понимаю, как вас выносят
Джон и  Сибил", -- и отчаявшись моей учтивой улыбкой, добавила:  "К тому же,
вы сумасшедший".
Но разрешите  мне прервать заполнение  этой таблеты  нелепиц. Что бы ни
думали и ни говорили кругом,  дружба Джона вполне наградила меня. Дружба тем
более драгоценная, что нежность ее намеренно скрадывалась --  в особенности,
когда мы были с ним не одни, -- этакой грубоватостью, проистекавшей из того,
что можно назвать величием  сердца. Все обличье его было личиной. Физический
облик  Джона Шейда так  мало имел  общего  с гармонией, скрытой под ним, что
возникало   желание   отвергнуть   его   как  грубую  подделку  или  продукт
переменчивой  моды,  ибо если поветрие  века Романтиков  норовило  разжижить
мужественность поэта, оголяя  его привлекательную шею,  подрезая  профиль  и
отражая  в овальном  взоре горное  озеро, барды нашего  времени, --  оттого,
может статься,  что  у них  больше  шансов состариться, --  выглядят  сплошь
стервятниками или гориллами. В  лице моего изысканного соседа отыскалось  бы
нечто,  способное  радовать  глаз,  будь  оно  только  что  львиным  или  же
ирокезским, к несчастью, сочетая и то и другое,  оно  приводило на ум одного
из    мясистых    хогартовских    пьянчуг   неопределенной    половой
принадлежности.  Его бесформенное тело, седая  копна обильных волос,  желтые
ногти  на толстых  пальцах, мешки под тусклыми глазами постигались умом лишь
как подонки,  извергнутые  из его  внутренней  сути  теми  же  благотворными
силами, что очищали и оттачивали его стихи. Он сам себя перемарывал.
Я  очень  люблю одну его фотографию. На этом цветном снимке,  сделанном
одним моим недолговременным другом, виден Шейд, опершийся на крепкую трость,
принадлежавшую некогда  его  тетушке Мод  (смотри строку 86). На  мне
белая ветровка, купленная в местном спортивном магазине, и широкие лиловатые
брюки, пошитые в Канне.  Левая рука приподнята -- не с  намерением похлопать
Шейда  по плечу,  как оно кажется,  но чтобы снять  солнечные очки, которых,
однако, она так  и не  достигла  в этой жизни, т.е. в жизни на фотографии, а
под  правой рукой зажата библиотечная книга  -- это монография  о  некоторых
видах земблянской ритмической гимнастики, которыми я собирался увлечь  моего
молодого  квартиранта, вот  этого, который  нас  щелкнул.  Неделю спустя  он
обманул мое доверие, мерзко использовав  мой отъезд в Вашингтон: воротясь, я