впрочем, загадка ее поведения полностью разрешилась одним вечером, когда  я,
набрав их  номер и между тем наблюдая  за  их окном, колдовски  заставил  ее
повторить торопливые и совершенно  невинные перемещения, что так озадачивали
меня.
Увы, мир моей души вскоре был поколеблен. Густая струя ядовитой зависти
излилась на меня,  как только  ученое  предместье сообразило,  что Джон Шейд
ценит  мое общество превыше любого другого. Ваше фырканье,  дражайшая миссис
Ц., не ускользнуло от нас, когда после отчаянно скучного вечера в Вашем доме
я помогал усталому старику-поэту отыскивать галоши. Как-то в поисках журнала
с  изображенным на обложке Королевским дворцом  в  Онгаве, который  я
хотел  показать  моему  другу,  мне  случилось зайти на  кафедру  английской
литературы  и услышать, как  молодой  преподаватель  в  зеленой  вельветовой
куртке, которого я  из  милосердия назову  здесь "Геральд  Эмеральд",
небрежно  ответил на какой-то вопрос секретарши: "По-моему, мистер Шейд  уже
уехал  вместе  с  Великим  Бобром." Верно, я очень  высок, а моя  каштановая
борода довольно богата  оттенками  и текстурой, дурацкая кличка  относилась,
очевидно,  ко мне, но не стоила внимания, и я,  спокойно взяв  свой журнал с
усыпанного  брошюрами стола,  отправился восвояси и лишь мимоходом распустил
ловким движением пальцев галстук-бабочку на шее Геральда Эмеральда. Было еще
одно утро, когда  доктор Натточдаг, глава отеления, к  коему я был приписан,
официальным  тоном попросил меня присесть, затворил дверь и, воссоединясь со
своим вращающимся креслом  и угрюмо  набычась,  настоятельно посоветовал мне
"быть  осторожнее".  Осторожнее?  В  каком  смысле?  Один   молодой  человек
пожаловался своему наставнику.  Господи помилуй, на  что?  На  мою критику в
адрес  посещаемого им  курса  лекций по литературе ("нелепый обзор  нелепого
вздора  в  исполнении  нелепой  бездарности").  С  неподдельным  облегчением
расхохотавшись,  я обнял милого Неточку, обещая ему, что  никогда больше  не
буду таким гадким. Я  хочу воспользоваться  этой  возможностью и послать ему
мой привет. Он всегда относился ко мне с таким исключительным уважением, что
я порою задумывался, -- уж не  заподозрил ли он того, что заподозрил Шейд, и
о чем определенно знали лишь трое (ректор университета и двое попечителей).
О,  этих  случаев   было  немало.  В  скетче,  разыгранном   студентами
театрального  факультета,  меня  изобразили   напыщенным  женоненавистником,
постоянно  цитирующим  Хаусмана  с немецким акцентом и грызущим сырую
морковь, а за неделю до смерти Шейда одна свирепая дама,  в клубе которой  я