увидит  в этом  мире  последним человек, восходящий  по  лесенке. Это Градус
покупает дешевый фибровый чемодан, который кто-то более удачливый подсунет с
адской машинкой внутри  под кровать былого соратника. Никто лучше Градуса не
умеет  расставить  ловушку посредством лживого  объявления,  но ухаживать за
богатой вдовой,  клюнувшей  на приманку, станет другой, другой ее и зарежет.
Когда к столбу на площади  привязывают свергнутого тирана, воющего и голого,
и народ по частям умертвляет его,  отрезая куски  и пожирая их  (как я читал
еще молодым в рассказе об одном  италийском деспоте, что и  обратило меня  в
пожизненного вегетарьянца), Градус не участвует в дьявольском причащении: он
указывает нужные инструменты и руководит разделкой.
Так тому  и  быть  надлежит: мир  нуждается  в  Градусе. Но  не Градусу
убивать королей. Никогда, никогда не следует Виноградусу испытывать терпение
Господне.  Даже во  сне не  стоит Ленинградусу прицеливаться в  человека  из
своей  гороховой  пушечки,  потому  что  как  только  он  сделает  это,  две
колоссально толстых и  неестественно  волосатых руки  обхватят  его сзади  и
станут давить, давить, давить.

Строка 171: людей и книг
В черной  записной  книжке, по  счастью  оказавшейся  со мной,  я нашел
несколько  наспех  набросанных  там  и  сям,  вперемешку   с  разного   рода
прельстившими  меня  изъятиями   (сноской  из  Босуэлловой  "Жизни   доктора
Джонсона", надписями на деревьях  знаменитой  Вордсмитской аллеи, цитатой из
блаженного Августина и тому  подобным), образчиков высказываний Джона Шейда,
записанных мною  с  тем, чтобы ссылаться  на  них  при людях,  которых могла
заинтересовать или задеть моя дружба с поэтом. Его  и мой читатель, надеюсь,
простит  мне,  если  я  нарушу  размеренный  ход  настоящего  комментария  и
предоставлю слово моему блестящему другу.
При  упоминании  о  литературных  критиках  он  сказал:  "Я  никогда не
благодарил за печатные похвалы, хотя порою испытывал желание прижать к груди
то или иное блестящее воплощение способности к здравому суждению; но я также
ни   разу  не  потрудился   высунуться  из   окошка,  чтобы  опустошить  мой
скорамис над головой какого-нибудь горестного писаки. И к  разносу, и
к превознесению я отношусь с одинаковой отрешенностью".  Кинбот: "Я полагаю,
вы отвергаете первый как скудоумную болтовню, а второй -- как дружеский жест
доброй души?". Шейд: "Вот именно".