Не будет ли он возражать, осведомился я, если мы выберем путь
подлиннее, с остановкой в Общественном центре, где я намереваюсь купить
печенье под шоколадной глазурью и немного икры? Он сказал, что его это
устроит. Изнутри супермаркета, сквозь его зеркальные окна я видел, как наш
старичок дунул в винную лавку. Когда я вернулся с покупками, он уже сидел в
машине, читая бульварную газетенку, до прикосновенья к которой не снизошел
бы, полагаю, ни единый поэт. Симпатичная выпухлость сообщила мне, что где-то
на нем тепло укрыта фляжка коньяку. Подъездным путем завернув к его дому, мы
увидали тормозящую перед ним Сибил. Я с учтивой поспешностью вышел. Она
сказала: "Поскольку мой муж не любитель знакомить людей, давайте знакомиться
сами. Вы доктор Кинбот, не так ли? А я Сибил Шейд." И она обернулась к мужу,
говоря, что он мог бы еще минутку подождать ее у себя в кабинете: она и
звала, и гудела, и долезла до самого верха, и проч. Не желая быть свидетелем
супружеской сцены, я поворотился, чтобы уйти, но она остановила меня:
"Выпейте с нами, -- сказала она, -- вернее со мной, потому что Джону
запрещено даже прикасаться к спиртному". Я объяснил, что не смогу
задержаться надолго, ибо вот-вот должен начаться своего рода маленький
семинар, за которым мы немного пиграем в настольный теннис с двумя
очаровательными близнецами и еще с одним, да, еще с одним молодым человеком.
С этого дня я начал все чаще видаться со своим знаменитым соседом. Одно
из моих окон неизменно доставляло мне первостатейное развлечение, особенно,
когда я поджидал какого-нибудь запоздалого гостя. С третьего этажа моего
жилища явственно различалось окошко гостиной Шейдов, пока оставались еще
обнаженными ветви стоявших меж нами листопадных деревьев, и едва ли не
каждый вечер я наблюдал за мерно качавшейся ногой поэта. Отсюда следовало,
что он сидел с книгой в покойном кресле, но более ничего никогда высмотреть
не удавалось, кроме этой ноги да тени ее, двигавшейся вверх-вниз в
таинственном ритме духовного поглощения, в сгущенном свете лампы. Всегда в
одно и то же время сафьянная коричневая туфля спадала с толстого шерстяного
носка ноги, который продолжал колебаться, слегка, впрочем, замедляя размах.
Значит, близилось время постели со всеми его ужасами. Значит, через
несколько минут носок нашарит и подденет туфлю и пропадет из золотистого
поля зрения, рассеченного черной чертой ветки. Иногда по этому полю
проносилась, всплескивая руками, как бы в гневе вон выбегая из дому, Сибил
Шейд и возвращалась, словно простив мужу дружбу с эксцентричным соседом;
