настаивать. Но я замерз. Мы опять обнялись и поцеловались,  и она пошла.  --
Иди, -- сказал я ей, -- замерзнешь...
Пока ехали с Александром в собвее  --  оживленно обсуждали наших  новых
партийных товарищей. Александр  говорил, что ему все  ясно,  я призывал  его
воздержаться пока от выводов, слишком рано, с одного митинга решать, как нам
к  ним  относиться. Мы вышли на Бродвее.  Из его  тротуаров  и мостовых, как
обычно в  холод,  валили вверх клубы пара. Александр свернул налево на  свою
45-ю, я пошел вверх и направо. В ночных забегаловках сидели люди и жевали.
Назавтра она не позвонила, я прождал ее звонка часов до  двух. Это меня
очень  расстроило,  я уже  думал  о  ней как о своей любимой,  такое у  меня
свойство. С ней у  меня было куда больше общего, чем со всеми  остальными --
кроме ее революционности она была еще журналист, и совсем  недавно  "Уоркер"
--  орган американской  коммунистической партии --  обрушился на  нее  за ее
статью о Леониде Плюще -- украинском диссиденте.
Она  не позвонила, а  я уже за утро  и  вчерашний вечер приучил себя  к
мысли,  что она будет моей любимой, придумал даже, как я  ее буду одевать, и
на тебе, я не любил, когда у меня что-то  срывалось. Я  очень расстроился  и
успокоился в тот день не сразу.
Объявилась она  через несколько дней.  Извинилась. В воскресенье она не
поехала  за шляпой,  а  сразу  с утра  отправилась в  аэропорт  и полетела в
Иллинойс, у  нее не  хватало времени поехать за  шляпой, а  рейс  был  очень
ранний, и она не хотела меня будить. "Ведь ты очень поздно лег накануне", --
сказала она. Мы договорились пойти вместе на ланч. Встретились.
Мы  сидели  друг  против  друга  и говорили  о  наших  делах.  Тогда мы
задумывали с Александром демонстрацию, и я ей говорил о нашем замысле. Вдруг
она сказала: "Знаешь, я хочу тебе сказать, что  у меня есть друг.  Мне очень
неудобно перед тобой, ты мне нравишься,  ты хороший, но у меня уже несколько
лет есть друг. Он не член нашей партии, но он левый и работает в одном левом
издательстве".
На  моем лице не отразилось  ничего. Я так уже привык к  ударам судьбы,
что это был даже  не  удар. Ничего, переморгаем,  думал  я, хотя  неприятно,
когда твои мечты разлетаются  в прах. В мыслях  мы уже  жили вместе, и у нас
была общая партийная работа.
-- Хорошо, -- только и ответил я. Роман мой с ней на том закончился, но
отношения партийные продолжались и продолжаются по сей день, хотя в "Рабочей