Постепенно митинг начался. В президиуме было человек шесть, в том числе
двое   черных   --   представители  черных  организаций.   Первый   выступал
студент-ливанец, он говорил о гражданской войне в Ливане,  я запомнил из его
речи одно место, где он сказал, что  цель его  товарищей из  ливанских левых
группировок не завоевание власти в  Ливане, не борьба  с Израилем, а мировая
революция!  Это мне понравилось,  я ему  очень  хлопал. В те  дни  я как раз
заканчивал "Дневную  передачу Нью-йоркского  радио" -- свое произведение,  в
котором описывались кое-какие события будущей мировой революции. Я относился
к революции лично. Я не прикрывался высокими словами. Я закономерно  выводил
свою любовь  к мировой революции из  своей  личной  трагедии  -- трагедии, в
которой были  замешаны обе  страны -- и СССР  и Америка,  в которой виновата
была  цивилизация. Меня  не признала эта  цивилизация, она  игнорировала мой
труд, она  отказала  мне в законно принадлежащем мне  месте под солнцем, она
разрушила мою любовь,  она  убила  бы и  меня,  но  я  почему-то выстоял. И,
качаясь  и рискуя, я живу. Моя тяга к революции,  построенная на личном куда
сильнее и натуральнее, чем все искусственные "революционные" причины.
После   ливанца   выступал   небольшого  роста  человек  неопределенной
национальности. Может быть, он был похож на мексиканца или латиноамериканца.
Это  был  профессиональный  оратор,  речь  его  была  четкой,  отработанной,
остроумной и убедительной.
--  Это  Питер, руководитель  нашей районной организации, -- прошептала
мне Кэрол.
-- Хорошо чешет, профессионально, -- сказал я с  завистью, подумав, что
когда еще  я смогу  говорить так,  как он, а мне очень хотелось выступить  и
сказать  от  имени современных  русских  парней,  что  не все  у нас  дерьмо
продажное,  не  все  идут работать на радио Либерти и поддерживают их лживую
власть.
-- Что значит -- "чешет"? -- спросила Кэрол.
--  Говорит,  --  сказал  я,  -- я-то забыл,  что Кэрол  не могла знать
русского слэнга.
Питер оказался не латиноамериканцом, а евреем, что он в конце митинга и
использовал, очень остроумно и ловко отвечая на вопросы парня в тюбетейке --
это был, видимо, очень  хороший и честный еврейский парень --  судя по тому,
как  он  волновался  и  нервничал,  говоря  о  палестинском  вопросе.  Питер
терпеливо  ответил ему  и в конце  нанес решающий удар легко и  резко, вдруг