было три человека. Обратившись  к ним, я спросил,  здесь  ли будет лекция об
анархизме, сказал, что я русский и  хотел бы послушать лекцию, это интересно
мне. Мне ответили, что да,  лекция состоится  в этой комнате,  и  спросили о
чем-то в свою очередь. Когда я не понял  вопроса, спрашивающий меня  мужчина
переспросил  по-русски.  Он оказался  русским,  уехал из  России в двадцатые
годы, и он-то и был объявленным в газете лектором, который должен был читать
лекцию.
Вскоре он  и начал.  Пришел  еще  только  один  человек.  Меня  умилило
количество и состав  слушателей. Пять человек, двое из  которых --  русские.
Действие  происходит на Лафайет стрит  в  Нью-Йорке. Как  видно, американцев
мало интересовал анархизм.
Лекцию записывали  на тайп-рикордер, мой соотечественник бурлил слова в
микрофонную вилку,  а я ходил  и  разглядывал  плакаты  на  стенах. Я  плохо
понимал  тогда  разговорную  речь,  впрочем,  и  сейчас  мой  английский  не
блестящий,  но  у  меня  было  и  есть  огромное  любопытство  к  жизни. Это
любопытство таскало меня пешком по всему Манхэттану, по самым страшным авеню
Си  и Ди и куда угодно во всякое время дня  и  ночи. Оно же заставляло  меня
ходить на  поэтические чтения, где я ничего не понимал,  но аккуратно платил
контрибюшен  и  вслушивался в незнакомые слова внимательнее всех. Помню одно
такое чтение в галерее "Нохо", где я сидел на полу со всеми, причем никто по
равнодушию так и не спросил,  кто я, пил вино, улыбался,  аплодировал и  был
полноправным слушателем. Там  в галерее был один милый горбатенький поэт,  с
которым  мы  перебросились несколькими  словами,  вообще состав  собравшихся
напоминал  московский.  Типы  людей  были  приблизительно  такие же.  Только
ньюйоркские были попроще.
Ходил я тогда и на музыкальные и на театральные выступления, два раза в
неделю  обходил все галереи Сохо.  На театральное выступление некоей Сюзанны
Руссель в  Вилледже  я  пришел  в  страшный дождливый  ураган,  под зонтиком
вымокнув до нитки, впрочем, мне было все равно. Я был в таком состоянии, что
ничем заболеть не мог, это исключалось.
После   каждого   такого   прикосновения   к    жизни   я   возвращался
удовлетворенный и  возбужденный. Все же я был с жизнью, не был один. Я узнал
Нью-Йорк, его жизнь, и ее  оттенки довольно быстро, куда быстрее, чем выучил
английский язык.
Да, так вот я ходил в этой комнатке и разглядывал плакаты. Ушел я тогда