любовь считалась нечистой, грязной. В моей стране педерасты очень несчастны,
и их, если захотят, могут подстеречь,  и за  противоестественную, по  мнению
советского закона, любовь, могут посадить в тюрьму. Я знал пианиста, который
сидел два года за педерастию,  сейчас сидит  кинорежиссер Параджанов. Но это
--   простые   люди,   власти,  закон,   я-то   был  поэт,   и   я  упивался
"Александрийскими песнями" и другими стихами Михаила Кузмина, где воспевался
мужчина-любовник, и где говорилось о мужской любви.
Самым  моим  настойчивым  поклонником  был  рыжий  певец  из  ресторана
"Театральный"  Авдеев.  Ресторан находился прямо  против окон моей квартиры.
Всякий вечер, если  я  был дома, я мог  слышать  его голосочек,  распевавший
"Бедное сердце мамы" и другие полублатные песни. Ресторанчик  был небольшой,
грязненький,  сидели  там  ежевечерне  почти   исключительно   свои.   Среди
завсегдатаев его были воры, цыгане с окраин нашего Харькова, и еще  какие-то
темные личности.  Я слышал  голос моего певца  летом  громко,  в натуральную
величину, зимой -- приглушенный закрытыми окнами.
Я  тогда только перебрался  жить к  Анне  -- седой  красивой  еврейской
женщине,  и  мы жили вместе как муж  и жена,  у меня было счастливое  время,
хорошо шли стихи, я жил  весело,  много пил,  у меня  был  хороший кофейного
цвета английский костюм,  доставшийся мне  не совсем честным путем, я  много
гулял и фланировал по главной улице нашего города  вместе  с моим  другом --
красавчиком Геннадием, Геночкой, сыном директора крупнейшего  в нашем городе
ресторана.
Гена  был  сплошной  восторг.  Бездельник,  свое призвание  он видел  в
кутежах  и  гулянках,  но роскошных. Как  ни  странно,  он  почти равнодушно
относился к женщинам. Даже встречу с позднее появившейся Ноной,  которую он,
казалось бы, любил, он мог променять на поездку  вместе со мной в загородный
ресторанчик,  который  мы  называли  Монте-Карло,  и где  роскошно  готовили
цыплят-табака. Дружба с Геной продолжалась  несколько лет, пока я не уехал в
Москву. Я  и  Гена  были шалопаистые  ребята, вроде  феллиниевских ребят  из
провинциального города.
Отношения  с  Геной,  думаю,  были  одной  из  граней  моей  врожденной
гомосексуальности,  -- ради встреч с ним я убегал от жены и  тещи, прыгал со
второго этажа. Я его очень  любил, хотя мы даже не  обнимались.  Я весь был,
как  сейчас вижу,  запутан  в  гомосексуальные связи,  но только  не понимал
этого. Когда  я прощался с  Геной на углу  нашей главной улицы -- Сумской, в