уронил честь мундира, ты  должен уйти отсюда. Лучше нищим,  лучше как жил  в
конце февраля -- нищим бродягой".
Э, я не  вполне доверял своей русской литературе, но я прислушивался  к
ее  голосу,  и  она меня все-таки  домучила.  Постоянное  "А в жолтых  окнах
засмеются, что  этих нищих  провели",  под  желтыми  окнами  я  подразумевал
Парк-авеню,  Пятую  и  их  обитателей,  заставило  меня  однажды  подойти  к
Фрэду-менеджеру  и сказать ему: "Простите, сэр, но посмотрев на эту работу я
пришел к выводу, что такая работа  не для меня, я очень устаю,  а мне  нужно
учить английский, я хочу уйти. Вы видели, я хорошо  работал, если вам нужно,
я выйду еще один или два дня, но не более того".
Я  хотел,  но  не  сказал  ему,  что я  не могу,  органически  не  могу
прислуживать, и мне неприятны ваши посетители. "Я не хочу служить буржуазии"
--  хотел  я ему сказать, но из-за боязни,  что получится слишком пышно,  не
сказал, только из-за этого.
В период  Хилтона,  в мои  последние дни пребывания там  совершил я еще
несколько   действий  --  написал  письмо  "Вери  атрактив  леди"  и  послал
одиннадцать своих стихотворений в Москву, в журнал "Новый мир".
"Вери атрактив леди" напечатала свое объявление  в  "Вилледж Войс".  Ей
39,  она хочет компаньона  для путешествия по  маршруту  "Париж,  Амстердам,
Санта-Фэ, и  так далее".  Маршрут мне подходил,  о чем я и написал леди, 39.
Сейчас  я  вспоминаю  об  этом  с  иронией,  тогда  мне  казалось,  что  это
единственный мой шанс, и что она непременно клюнет на русского поэта. К тому
же  в феврале  в  "Нью Йорк ревью оф  бук"  в статье  о русской  сегодняшней
литературе Карл Проффер посвятил мне несколько строчек, о чем я без зазрения
совести,  как  продавец,  выхваляющий  свой товар, и  написал "вери атрактив
леди". Я  до сих пор жду ее ответа. А что, это был шанс выплыть, попасть  из
искусственной  жизни, которой я живу до сих пор, в настоящий  мир.  Неважно,
может  быть,  я зарезал  бы "вери  атрактив леди" на третий  день  "фаворайт
трип",  как она  выразилась. К  ее счастью, у  нее  оказалось мало фантазии.
Вспоминая бесстыдную свою похвальбу в том письме, я даже немного стесняюсь.
Письмо в редакцию журнала  "Новый мир" написал я из озорства  и любви к
скандалу.  Почти будучи  уверен  в  том, что стихи  мои  не  напечатают,  не
отказывал я себе  в удовольствии поморочить  голову и тем  и другим. Совесть
моя  была спокойна, печатал же свои книги Солженицын, живя в СССР, здесь, на
Западе,  его  совесть  не  мучила,  по  сути  дела  он думал только о  своей