Пролежав  часа  три-четыре,  послушав  все  разговоры  вокруг,  изредка
завлекаемый  девушками,  клюнувшими  на  мою  прекрасную  загорелую  фигуру,
которые девушки, как вы знаете, притягивают меня и отталкивают одновременно,
потому  я их боюсь и  два-три сближения не  состоялись.  Я "обосрался", увы,
хотя  дал себе  слово использовать  все  случаи, вступать во  все  контакты.
Полежав, я встаю и  перебираюсь в другое место -- куда-нибудь на травку, под
куст, но опять-таки почти всегда на солнпе, иногда лишь в тень, и  наблюдаю,
если приезжает колесница Рама-Кришны, танцующих под бубен членов этой секты.
Я  всех  их знаю в лицо, знаю, кто лучше, кто хуже танцует  и бьет в барабан
или бубен,  умиляет  меня их мальчик,  тоже  в  оранжевом  марлевом одеянии.
Когда-то  я подумывал пойти к ним жить в их общину, подумываю и до сих  пор.
Наверное, мое  честолюбие не дает мне осуществить этот замысел. Впрочем, все
еще может быть.
От рамакришнавцев, хотя они и  подражательны, несет на меня моим родным
Востоком, я лежу в расслабленной  позе в траве, и  только  рука поддерживает
голову,  глаза я  часто  закрываю,  и тогда только одна их круговращательная
песня-молитва звучит в моих ушах:
Хари  Кришна, Хари  Кришна! Кришна, Кришна, Хари Хари! Хари Рама,  Хари
Рама! Рама Рама, Хари Хари!
Проведя,  может  быть, час  под  мерный  шум  бубнов,  я  решаю сменить
положение и  отправляюсь  посидеть на  скамеечке.  Белокурая молодая мамаша,
одетая  Бог знает в  какие  тряпки  времен Боттичелли, просит меня постеречь
лежащее в  коляске белокурое  и столь же причудливо одетое дитя. Хоть бы она
не  возвращалась,  --  думаю  я,  с интересом  поглядывая на  ребенка.  Я бы
посидел,  подождал,  а потом  взял  бы  ребенка  себе,  мне было  бы  о  ком
заботиться, кого любить, и  для  кого  работать.  Пусть  бы  дитя выросло  и
бросило меня -- это  неизбежно. Те,  кого любят,  всегда  уходят, но  15 лет
наверняка  оно не ушло бы, я слышал  бы его звонкий  смех, я готовил  бы ему
еду, гулял  бы с ним до упаду, не  отдал бы его в школу, воспитал сам, играл
бы с ним и бегал по берегу океана. Так я мечтаю.
Эдичка, несмотря  на  всю  свою иронию и злость, как  одинокая  собака,
потерявшая хозяина, мечтает увязаться за кем-то и служить. Мечты прерываются
жестокой,  как  всегда  в таких случаях, действительностью  --  возвращается
мамаша вместе с папой.
Это  человек, похожий на Христа, в потрепанном пиджаке и туфлях на босу