Очень много ходил я в марте и в  апреле -- в мои самые страшные месяцы.
По утрам у меня заклинивало мышцы на ногах -- всякий шаг причинял мне адскую
боль,  требовалось  пройти  в  этой  боли  с  полчаса, прежде  чем  она сама
исчезала, от ходьбы же. Конечно, боль была бы  меньше, носи я туфли на более
коротком  каблуке, но я никогда бы не согласился сделать себе эту уступку --
я носил и  ношу  туфли  только  на высоком  каблуке, и  в гроб, если таковой
будет, прошу  положить меня  в каких-нибудь невероятных туфлях и обязательно
на высоком каблуке.
Я посещал отдельные районы Нью-Йорка в ожидании  каких-то встреч. Порой
я ясно ощущал  это и специально шел, чтоб  поймать случайность,  удостоиться
встречи,  а в большинстве  случаев я  шел как  будто просто так, по  желанию
своей души прогуляться, а на деле все с той же целью -- сподобиться встречи.
В  далеком, теперь уже незапамятном моем детстве  я так же бродил по главной
улице моего родного провинциального города и ждал, что кто-то встретится мне
и  возьмет, и приведет в  другую жизнь. Кого я  надеялся встретить? Мужчину?
Женщину? Друга или любовь? О, я  это себе  представлял очень неконкретно, но
ждал,  трепетно  ждал.  Сколько было  пустых  вечеров,  грустных и  одиноких
возвращений, страшных размышлений  перед  сном, пока я не встретил Анну и из
простого парня с ее помощью создал поэта.
Так  же  я хожу и  сейчас -- у  меня опять ничего нет, свою поэтическую
судьбу я устроил, будет она продолжаться или  нет -- уже  не так важно,  она
сделана,  она  существует, в России из моей  жизни уже сотворили  легенду, и
теперь я  свободный, пустой и страшный хожу  во  Великому Городу,  забавляя,
спасая  и развлекая себя его улицами, и ищу встречи, через которую  начнется
моя новая судьба.
От  Кьеркегора,  человека, жившего в  19  веке,  я узнал  когда-то, что
только отчаявшийся человек может оценить по-настоящему жизнь.  Несчастнейший
он  же и  счастливейший.  О, я  оценил, еще как  оценил,  я  вою и плачу над
жизнью, и не боюсь ее. На каждой маленькой улице я внимательно приглядываюсь
к  людям --  не этот ли, не эта, не эти  ли?  Глупо надеяться, но я надеюсь,
снова и снова выхожу я на улицы моего, конечно моего, раз тут происходит моя
жизнь.  Великого  необозримого  города   и  ищу,  слежу,   вглядываюсь...  и
возвращаюсь в отель и часто плачу,  падая лицом  в  кровать, и только злость
дает  мне силы встать всякий день в  восемь часов утра, сцепить зубы, читать
американские газеты. Ругаясь и проклиная  все на свете, я живу  и пусть меня