Вдруг я подумал, что  ведь очень не любил когда-то детей,  и как я  был
счастлив сейчас  с этим  существом на коленях. "Вырастет  -- будет красивая,
Ванечка был  ничего парень,  жены я  его  еще не видел.  -- Дай-то Бог  тебе
счастья, зверек, -- думал  я, -- только если счастья, то на всю жизнь,  и не
дай тебе Бог познать счастье, а потом  всю остальную жизнь жить в несчастье.
Самые страшные муки".
Зверек сидел у меня на коленях,  а я, дурак, не знал, что с ним делать,
я только осторожно поддерживал его под спинку и корчил ему смешные  гримасы.
Я был неумелый. У меня никогда  не было  детей. Была бы у меня  сейчас такая
Катенька, какой я бы был сильный, и был бы у меня стимул жить. Я не отдал бы
ребенка в школу, в  гробу я видел ваши школы. Я  одевал  бы  ее в прекрасные
наряды, самые дорогие, я купил бы ей большую умную собаку...
Так  я  бесполезно мечтал, глядя на  чужого ребенка. Почему бесполезно,
скажите вы? Конечно, бесполезные это были мечты.  Я не мог уже иметь ребенка
от  любимой  женщины, от нелюбимой  я  бы его  не любил.  Мне не  нужен  был
нелюбимый ребенок.
Нельзя было так долго держать ее на коленях. Они могли заметить, мне бы
не  хотелось.  Для  Джона  я  был  беспринципным  отчаянным  Эдом,  неплохим
грузчиком, которого он прочил в будущем в менеджеры его, Джона, предприятия,
его дела, его бизнеса. Он такой, Джон, он  все будет иметь. Недаром он живет
как  спартанец,  не  пьет,  не  курит  и, может быть,  с женщинами  не спит,
считает, что это слишком разорительное занятие сейчас для него. Он все будет
иметь, Джон, чего хочет. Только ненадолго, ибо вся эта эра кончается.
Джон  записал  на  тайприкордер  Ванечку,  тот  спел  несколько  кусков
каких-то  болгарских песен и знаменитые "Подмосковные вечера". Получалось  у
него мягко и трогательно. Я отпустил  Катеньку, ссадил ее осторожно на пол и
с ожесточением подумал, что не имею  права  расслабляться, что нужно держать
себя  крепко, иначе  загнешься, а как  узнал я из какого-то разговора  между
гостями Розанны, -- они обсуждали книгу "Жизнь после жизни", -- самоубийство
ничего  не меняет, страдание остается, мертвый испытывает те же чувства, что
и  живой. Я  не хотел бы погрузиться в  вечность в  таком  состоянии,  как я
сейчас. Убедили.  Значит,  нужно  изживать.  Потому  я  преувеличенно  четко
попрощался с хозяином, Катеньку, сидящую на руках  у папы, легонько потрогал
по плечу, сказал: "Гуд бай, бэби!" и вскочил на свое сидение, и мы поехали в
темноте,  время от  времени  разговаривая, время  от  времени замолкая.  Был