На хуй  мне эти  дергающие меня русские песни о любимых, найденных  под
снегом мертвыми. Это было  слишком близко  ко мне. В то время, да  и сейчас,
даже  англо-русский   словарь  обдавал  меня  жутью.  Слова  "возлюбленный",
"страстный", "совокупление", и другие подобные, мучили меня  адскими муками.
Я корчился, читая их. Не хватало мне только русских песен.
Я  вышел, шумели деревья, зеленела трава, вечерело, болгарский юноша из
соседней семьи  сидел на  крыльце и постукивал высоким каблуком по порогу. Я
подошел  к  вану, на котором мы  приехали, привалился к его желтому высокому
корпусу  лбом и затих. Из  дома доносилось заунывное пение. "Зачем  все это,
думал я -- разве нельзя  было прожить всю  жизнь в  любви  и  счастье, жизнь
такая короткая, такая маленькая, чего она, Елена, ищет,  какая сила гонит ее
вперед или назад, почему я должен переживать такие вот и куда более страшные
минуты.  Можно  было  пройти  вместе всю  жизнь  --  авантюристами, блядями,
проститутками, но вместе. Последняя фраза моя любимая, секс сексом, -- ебись
с кем хочешь, но душу-то мою зачем предавать.
Прошло это быстро. Ведь это был уже конец лета, а не март или апрель. Я
не обзавелся прекрасным настроением, но когда я зашел в дом, дед уже допевал
"Коробейников",  и  появилось  маленькое  заспанное  существо  двух  лет  --
Катенька,  даже чуть меньше  двух  лет. Папа-болгарин  одел существо, и  оно
стало передвигаться  среди нас, более всего в  моем районе, издавать звуки и
улыбаться  мне. Я  поймал  себя на  том,  что  слежу  только  за  Катенькой,
разговоры Джона и  Ванечки были мне не интересны. Они  говорили что-то о тех
подержанных   машинах,  которые   стояли  вдоль  дороги  к  бараку.  Машины,
оказывается, продавались,  и дешево. Белый понтиак стоил всего 260 долларов.
На цене понтиака я и отключился, потому что я решился, я взял эту Катеньку и
посадил себе на колени.
Господи, что я, несчастное испуганное существо,  знал о  детях? Ни хуя.
Маленькое  растение  нужно  было  развлекать. На голове у меня  была  старая
соломенная шляпа Джона, я то снимал  ее, то надевал, стараясь вызвать улыбку
на лице  малышки. Девочка,  которая  по  возрасту  была  ближе  к природе, к
листьям и траве, чем  к людям,  понимала меня, она не плакала, она не хотела
меня  ничем  пугать,  она положила  свою малюсенькую лапку мне на  грудь  --
рубашка у меня была расстегнута, и погладила  меня. Лапка была горячая, и от
этой лапки потянул  в мое тело такой звериный уют, какого я не  чувствовал с
тех пор, как засыпал, обнимая Елену.