шайки в каждой  области. Но здесь я еще дополнительно проигрываю, потому что
писатель-то  я  русский,  словами  русскими  пишу,  и  человек   я  оказался
избалованный   славой  подпольной,  вниманием   подпольной  Москвы,   России
творческой, где поэт -- это не поэт в Нью-Йорке, а поэт издавна в России все
-- что-то вроде вождя духовного, и с поэтом, например, познакомиться, там --
честь великая. Тут --  поэт --  говно,  потому и Иосиф  Бродский здесь у вас
тоскует в вашей стране и однажды, придя ко  мне  на Лексингтон еще, говорил,
водку выпивая: "Здесь нужно слоновью кожу иметь, в этой стране, я ее имею, а
ты не имеешь". И тоска была при этом в Иосифе Бродском, потому что  послушен
он стал порядкам  этого мира, а не был послушен порядкам того. Понимал я его
тоску. Ведь он в  Ленинграде, кроме неприятностей, десятки тысяч поклонников
имел,  ведь его в каждом доме всякий  вечер  с  восторгом  бы  встретили,  и
прекрасные русские девушки, Наташи и Тани были все его -- потому  что  он --
рыжий  еврейский  юноша -- был русский поэт. Для поэта  лучшее  место -- это
Россия. Там нашего брата и власти боятся. Издавна.
А другие  ребята, мои  друзья  --  те,  кто в  Израиль поехали,  какими
националистами, уезжая,  были, думали там  в  Израиле приложение  найти уму,
таланту, идеям своим, считая, что это их государство. Как же, хуя! Это не их
государство. Израилю не нужны их идеи, талантливость и способность  мыслить,
нет,  не нужны,  Израилю  нужны солдаты,  опять  как  в  СССР  --  ать, два,
повинуйся! Ведь ты еврей, нужно защищать Родину. А нам надоело защищать ваши
старые  вылинявшие  знамена,  ваши  ценности, которые  давно перестали  быть
ценностями, надоело защищать  "Ваше". Мы  устали от Вашего, старики, мы  уже
сами скоро  будем стариками, мы  сомневаемся, следует ли, нужно  ли. Ну  вас
всех на хуй...
"Мы". Хотя я  мыслю себя  отдельно, я  все время  возвращаюсь  к  этому
понятию  "мы". Нас здесь уже очень много. Так вот, нужно признать это, среди
нас довольно много сумасшедших. И это нормально.
Постоянно трется среди эмигрантов  некто Леня  Чаплин. По-настоящему он
не Чаплин, у  него  запутанная еврейская фамилия, но  еще  в  Москве  он был
заочно  влюблен  в  младшую дочку  Чаплина и в честь ее взял себе псевдоним.
Когда упомянутая дочка вышла замуж, у Лени был траур, он пытался отравиться.
Я его знал в Москве, и  единожды  был у него на дне рождения, где кроме меня
был  только  один  человек  --  полунормальный философ  Бондаренко,  идеолог
русского  фашизма, подсобный рабочий в вино-водочном магазине. Меня поразила