в  зеленом  городе  у президента  и читать ему стихи.  Что  еще  лучше может
придумать воображение  поэта? А?  Я  убегу от Нью-Йорка и буду снова,  как в
России, поэт, а не вэлфэрщик Эдичка.
Накрытый хрустящей скатертью белый стол в саду, и колышется африканская
весна в ветвях окружающих  деревьев. Бокалы на столе.  Руки  Сенгора и  мои.
Стихи...  И  я бы  даже  легко и  безоблачно  умер  в этот  момент, если  бы
враждебные  президенту оппозиционные партии вдруг совершили бы  нападение на
резиденцию  президента и  вооруженные люди, вдруг появившись  из  зарослей в
саду,  прервали  бы  наши  занятия.  Я  обязательно  совершил бы  какой-либо
театральный  жест. Презирая жизнь и смерть, я бы закрыл собой  президента, и
пуля попала бы мне в переносицу, там, где у меня всегда натирали раньше кожу
очки,  дужка  очков, в это  красное пятно. Вот туда.  И брызнула  бы  густая
кровь. И быстро закапала бы и оживила  скатерть.  Было бы красиво -- красное
на белом. А часть крови попала бы в холодный, только что наполненный бокал с
белым вином, и вино бы мутнело, взаимообнимаясь с кровью.
Все  это, конечно, очень  театрально,  но я  почти  не  сомневаюсь, что
поступил бы именно так, и я вполне могу написать письмо Леопольду Сенгору. А
хули?
"Дорогой господин президент! Позвольте..."
Тут я вспомнил, что у меня с собой нет бумаги, а по опыту своей жизни и
многолетнего поэтического творчества я  знал, что можно  выдумать, сложить в
голове стихотворение или письмо, но пока  я  приду в отель и смогу  записать
выдуманное,  связный  текст испарится и  на  его  месте окажутся клочковатые
обрывки. И я пошел дальше. Пошел себе дальше.
Я   хожу  по  жарким   улицам  летнего  Нью-Йорка  с  улыбкой.   Улыбка
предназначается всем. И истеричной девушке с лохмотьями  кудрей, играющей на
неопределенном  музыкальном  инструменте, и  черным,  и  белым, и желтым  --
идущим, стоящим  или бегущим по  улице, оборванные они  и  грязные или чисто
вымытые и благоухающие  духами.  Я иду, покачивая бедрами,  туго  обтянутыми
белыми штанами. Мои обнаженные руки и грудь коричневые и  гладенькие. На мне
все  белое  и мои ступни обнажены,  лишь в одном  месте  пересекают их ремни
босоножек.  Мужчина  и  женщина, я иду на  каблуках. Иду, двигаюсь. На  меня
смотрят.
Я вступаю в контакт с любым экземпляром  человеческой  породы,  который
только проявит интерес  и внимание  ко мне, скажет мне слово или улыбнется в