тоненькие  ручки   и  длинные  тоненькие  пальчики,  волосы  ее  были  почти
блондинистые,  но  с рыжинкой, у нее была милая улыбка. Мне  было  ее  очень
жалко,  хотелось  ее  поцеловать,  погладить по  голове,  ухаживать за  ней,
возиться с ней.
Черт его знает, Розанн сказала  потом, что несмотря на ее горе, она уже
хочет подыскать себе богатого мужика. Видишь, богатого,  подчеркнула Розанн,
это   не  то   что  я.  Розанн,   видимо,  очень   гордилась  своей  как  бы
нерасчетливостью. Черт ее  знает, эту Фрэнсис,  но  она мне нравилась, у нас
мог бы быть роман, отчего нет, возможно только, что она  вблизи оказалась бы
не  такой интересной, и стала бы меня чем-то раздражать. Не думаю, чтоб так,
как Розанн, эта раздражала меня уже всем.
Она работала  над диссертацией, писала об украинском социологе и юристе
Б***. Я считал  и  считаю, что  подобные диссертации никому на хуй не нужны,
кроме тех, кто их  защищает,  о чем я со всей бесцеремонностью еще в  первые
дни  нашего знакомства и заявил Розанн, на что она и обиделась. Она носилась
со  своей диссертацией, но  делала  ее  медленно, и  больше, на мой  взгляд,
пиздела  по телефону,  чем  писала  диссертацию.  Тем не  менее,  она всегда
говорила о своей работе, упоминала,  что она  работает, и кто не знал ее мог
бы подумать, что она очень  деловой человек. Вообще пожив здесь, я убедился,
что люди  здесь работают часто не больше,  а меньше, чем в  России, но очень
любят говорить о своей  работе, и  о том как  много они  работают. В СССР же
наоборот: нация считает себя традиционно неделовой нацией, а  реально многие
вкалывают  куда  больше  и  результативнее  господ  американцев.   Может,  я
несправедлив,  я конечно  же  несправедлив, и  не хочу быть  справедливым, я
сказал об этом Розанн, сказал, что вы  -- американцы -- очень  любите совать
всем в  нос свою  работу и свою занятость. Розанн обиделась за  американский
народ и за свою диссертацию, но это было так.
Если я мог написать за утренние часы, с 8  до 12 или до  1  часа дня от
пяти  до десяти  страниц в среднем,  она едва ли  вытягивала  две,  как  она
говорила. Я писал  свои  статьи  в "Русское  Дело",  когда  там работал,  за
два-три часа,  и напечатал  их за полгода больше двадцати. Она -- сейчас уже
осень -- до сих пор не может написать по просьбе того же Чарльза из "Вилледж
Войс" статью-пояснение  к нашему  с Александром открытому  письму  редактору
"Нью Йорк Таймз". Нужно делать хорошо,  говорит она, не  нужно спешить, и не
делает ничего. А ведь мы с ней одинаково больны, я, пожалуй, больше.