вздымающиеся  вверх стены  соседствующих зданий, на этот великий  и страшный
город и понимаю, что  все очень серьезно. Или он меня -- этот  город, или  я
его. Или я превращусь  в  того жалкого старика-украинца, который приходил  к
моим приятелям  посудомойкам  на наш  пир, к  униженным и  жалким, он -- еще
более униженный и жалкий, или...  Или подразумевает победить. Как? А хуй его
знает как,  даже ценой разрушения этого города. Чего мне его жалеть -- он-то
меня не  жалеет. Совместно с другими, не я же один такой. Во всяком  случае,
никогда мой труп глупой деревяшкой не вынесут из отеля "Винслоу".
Страшная  серьезность,  какая-то  пронзительность моего  положения  при
первом  пробуждении утром охватывает меня, я вскакиваю, пью  кофе,  смываю с
себя сонные обрывки  каких-то  жалких русских песен и  стихов, еще  какой-то
русской бредятины, и сажусь к своим бумагам -- то ли это английский язык, то
ли  то, что я  пытаюсь  написать. И я все время  гляжу в  окно.  Эти  здания
подогревают меня.  баные  в рот! Здесь  я стал много  ругаться. "Вряд ли мне
удастся проявиться в этой системе",  -- думаю я, с тоской предвкушая длинный
и трудный путь, но нужно попробовать.
...Самая  дешевая пища, не  всегда вдоволь, грязные  комнатки,  бедная,
плохая  одежда,  холод,  водка, нервы,  вторая жена сошла с  ума. Десять лет
такой  жизни  в  России и теперь  все с  начала -- где ж, еб твою мать, твоя
справедливость, мир? -- хочется мне спросить. Ведь я десять лет работал  там
изо  дня в день, написал столько сборников  стихотворений,  столько  поэм  и
рассказов,  мне  удалось  многое,  я образ определенный русского  человека в
своих книгах  сумел  создать.  И русские люди меня читали,  ведь  купили мои
восемь  тысяч сборников, которые я  на машинке  за все  эти годы отпечатал и
распространил, ведь наизусть повторяли, читали.
Но я  увидел однажды,  что  там дальше  не  поднимусь,  ну, Москва меня
читает, да Ленинград читает, да еще в  десяток крупных городов сборники  мои
попали, люди-то  меня приняли,  да государство-то не  берет,  сколько  можно
кустарными  способами  распространяться,  до  народа-то  не  доходит то, что
делаю,  горечь-то   в  душе  остается,   что  какого-нибудь  Рождественского
миллионными тиражами тискают, а  у меня  ни стихотворения не напечатали.  --
Заебись  вы, думаю, со своей системой, я у вас на службе с  1964 года, когда
из книгонош ушел,  не состою.  Уеду я от вас на  хуй со своей любимой женой,
уеду в тот мир, там, говорят, писателям посвободней дышится.
И приехал сюда.  Теперь вижу  --  один хуй, что здесь, что там.  Те  же