ребята, ей было минимум 33 года, она была истеричная крейзи, и на ней, кроме
вечной скорби еврейского народа, лежала еще ее личная ненормальная скорбь, я
не осуждаю: я сам не ахти как нормален, я признаю, но я ее не любил, ребята,
что я мог сделать, а?
Оказалось, что любовь развратила меня, не кажется ли вам, что любовь --
это  род сексуального  извращения, что  это  редкая ненормальность и,  может
быть,  ей  следует  находиться в  медицинском  учебнике  впереди  садизма  и
мазохизма. Со своим извращением я так одинок, мне трудно найти партнера.
Она  кончила, потом я ебал ее  своим хуем,  потом не ебал, потом  опять
ебал.  От всей  той ночи осталось ощущение какой-то мясной возни.  Ну, я  не
знаю, все люди  разные, может,  для  кого-то это было бы хорошо. И до меня и
после и во время были у Розанн поклонники, довольно приличные с виду мужики,
и я, наверное, все-таки крепко пизданутый любовью,  потому  что некоторые из
них, кого я знал поближе, действительно домогались Розанн.
Наконец  мы  замерли,  растянувшись  на  ее  желтых простынях в плохом,
громоздком  и коротком утреннем  сне. Вы знаете, во сколько  она проснулась?
Угадайте!  В  шесть.  Охуеть можно.  Она проснулась и  лежала, была сердита,
потом стала вставать.
--  Ты  знаешь,  что ты вчера делал? --  спросила  она меня, к которому
вместе с мучительным  желанием  спать  вернулось  почему-то  чувство  юмора,
никогда я не думал, что может составиться такая пара -- юмор и сон.
-- Я ничего  не помню, --  сказал  я, закутываясь  в желтую простыню  с
красными цветами, чуть-чуть закутываясь,  собственно,  закутав  только  хуй,
даже  ей я не прочь  был продемонстрировать лишний  раз свое красивое тело в
красивой позе. Я любил свое тело, что вы хотите.
--  Ты  не  помнишь,  ты  обнимал  Лилю, --  сказала  она  патетически.
Китаянку, оказывается, звали Лиля. Она действительно была лилией.
--  Я обнимал  Лилю!  --  сказал я пораженным голосом.  --  Да  ты что,
Розанн, это правда? О Боже, как это могло произойти, что я так  напился!  --
Знаешь, у меня иногда  бывали  в  жизни  жуткие  патологические опьянения --
несколько раз. Один  раз, когда я  провожал Олега Чиковани, своего друга, он
уезжал из СССР, я  выпил два  стакана сухого  вина, и очнулся только наутро,
меня и снегом оттирали, но я не  пришел в себя. А другой раз я  напился так,
что почему-то полез к жене своего лучшего друга, залез ей под юбку рукой, --
продолжал я  сожалеющим голосом великомученника и страдальца, -- и я потерял