-- Слушай, Кирилл, -- сказал  я, -- дело серьезное и  тонкое, а с нашим
варварским английским идти одним глупо. Мы только все загубим.
--  Но  я не могу, --  сказал Кирилл,  -- я занят. Возьмите кого-нибудь
другого.
-- Кого, -- сказал я.
--  Ну хотя бы Розанну, ты  помнишь,  на выставке в  русской галерее  я
показывал тебе ее -- немножко ебнутая женщина лет 30 с лишним.
-- Хорошо, -- сказал я, -- позвони ей, Кирилл, и попроси сходить с нами
в "Вилледж Войс".
--  Нет,  -- сказал Кирилл,  --  я  ее боюсь, она кажется хочет выебать
меня. Позвони лучше сам, я дам тебе телефон.
-- Хорошо, -- сказал я, -- давай.
Я дозвонился до нее на следующий день, и она в тот  же вечер пригласила
меня к себе. У нее сидели ее друг, преподаватель истории, лишившийся работы,
и его жена. Я прибыл туда очень энергичный, мне нужны были отношения в любом
виде,  и  я  любым отношениям  был  рад.  Она  жила  и  живет  в  прекрасном
апартаменте  на  крыше.  Окна длинного  коридора  и гостиной все  выходят на
Хадсон-ривер.   С  другой  стороны  гостиной   есть  выход  на  пентхауз  --
собственно,   это   огороженный   забором   большой   кусок   крыши.   Кроме
перечисленного, в ее владении  спальня и кабинет. Рядом есть  еще  квартира,
меньшего  размера,  принадлежащая  ей,  которую  она   сдает.  Вся  квартира
продувается  ветром  как парусный  корабль, и  своей  светлостью,  белостью,
дуновением ветра в ней и Хадсон-ривер за окнами напоминает парусный корабль.
В квартире легко и хорошо дышится. Тяжкого в ней немного -- сама Розанна.
Через день  или  два мы  встретились опять и  сходили в "Вилледж Войс",
снесли  письмо,  которое она переделала по-своему, убрав  нашу слишком левую
политическую фразеологию, сделав письмо более американским. Мы с Александром
согласились на эти исправления.
Я уже тогда  заметил ее  раздражение  тем,  что ей приходится работать,
печатать, думать, но  тогда она еще сдерживалась. Письмо  было всего-ничего,
менее чем на страницу, она мучительно над ним раздумывала, в то  время как я
за ее  спиной рассматривал  завалы книг в ее кабинете. Зато потом, когда она
напечатала письмо, она была очень горда собой. Наблюдая ее искривляющееся  в
улыбке,  в  странной, господа, немножко дегенеративной улыбке лицо, при всем
при том, что черты лица были у нее хорошие, эта гримаса изобличала душевную,