продукт этой цивилизации,  и  хотя там  внесены некоторые изменения, но  это
мало  помогает. Любовь уходит  и из России.  А любовь нужна  этому миру, мир
вопит  о  любви. Я вижу, что миру нужны не национальные самоопределения,  не
правительства  из тех  или иных  лиц, не смена  одной  бюрократии на другую,
капиталистической  на  социалистическую,  не капиталисты  или  коммунисты  у
власти,  и  те  и другие  в  пиджаках  --  миру нужно разрушение  основ этой
человеконенавистнической цивилизации -- новые нормы поведения и общественных
отношений, миру нужно настоящее равенство имущественное; наконец, равенство,
а не  та ложь, которую в свое  время  написали  на  знамени  своей революции
французы. Любовь  людей  друг  к  другу  нужна, чтоб  жили  мы  все, любимые
другими,  и  чтоб покой и счастье в душе. А любовь придет в мир,  если будут
уничтожены причины  нелюбви. Не будет тогда страшных Елен, потому что Эдички
ничего не будут ждать от Елен, природа Эдичек будет другая, и Елен другая, и
никто не  сможет  купить любую Елену, потому что  не  на что будет покупать,
материальных преимуществ у одних людей перед другими не будет...
Так я иду со счастливой улыбкой из моей школы. Иду по грязному Бродвею,
где мне суют на каждом углу бордельные  бумажки -- возьмите, Эдичка, сходите
и утешьтесь, получите любовь за 15 минут, сворачиваю на 46-ю  улицу, стучу в
черную дверь  и открывает ее  мне  Алешка Славков,  поэт. Стоит  он в облаке
пара,  у  них  течет  в  кухне  горячая  вода, и  некому  эту воду уже месяц
остановить.  Я вхожу к  Алешке,  привычно  вижу клоуновские черные котелки и
музыкантов инструмент -- Алешка делит черную дыру  с клоуном и музыкантом --
тоже эмигрантами из России  -- вижу три  матраца и всякую  рвань и  грязь, и
требую я у Алешки пожрать.
Тогда Алешка  еще не был католиком,  но уже не носил бороду. Его только
что выгнали  по сокращению штатов с должности гарда,  он сдал свою дубинку и
форму, и  стал опять  сильно  хромающим,  но  бодрым, усатым  и  черноглазым
Алешкой Славковым, любителем поддать. Алешка покормил меня кислой капустой с
сосисками  --  его  неизменная  еда  --  и  сел переводить принесенный  мной
документ под названием "Меморандум" -- документ, выражающий надежды и грезы,
как  мы выражались,  --  "творческой интеллигенции" -- нас  с  Алешкой и еще
большого количества  художников, писателей, кинематографистов и скульпторов,
выехавших из СССР сюда и никому здесь на хуй не нужных.
Алешка переводит, а  я  сижу в залоснившемся  старом  кресле и  думаю о
нашем  документе и  о нашей возне. "Попытка утопающего не утонуть", -- думаю