Боже мой! Как противно прошлое, и как  его  много. У меня его  особенно
много -- а вот вещей не  скопил. И впереди вещей  не предвидится. Будут ли у
меня все эти коробочки,  наклейки, этикетки... Уверен, никогда. Я  скапливаю
нематериальное...
В  сущности, я был здесь, в Америке, ей неинтересен. Недаром же она мне
сказала  тогда, 13  февраля,  у меня отвратительная память, когда я лежал  и
хотел  уморить  себя  голодом,  так хотел  умереть,  сказала мне по телефону
жуткое слово: "Ты -- ничтожество".
Я с  грустью покачиваю  в руке банку с  кофе. "Ничтожество"  -- а  я-то
думал,  я  --  герой.  Почему  "ничтожество"? Потому что я не  стал седым  и
богатым  похотливым владельцем  замка  --  в  точности  таким,  какие  они в
сексуальных фильмах.  Нужно  было стать в полгода -- она торопилась, а  я не
стал. Я грустно улыбаюсь.
Увы! Не смог. К сожалению, моя профессия -- герой. Я всегда мыслил себя
как героя, и я от нее этого не скрывал никогда. Даже книгу с таким названием
еще в Москве написал: "Мы -- национальный герой".
А ничтожество  я  потому,  что  не  имею  даже  такой мастерской, как у
Жан-Пьера,  всех  этих баночек  и  коробочек,  не рисую такие  бухгалтерские
картины.  Ее логика не интересовала, она не думала, что Жан-Пьер живет здесь
всю жизнь, а я вчера приехал. Она себя логикой не утруждала.
Кто  я  был здесь?  Только  журналист,  сейчас  имеющий  среди  русских
эмигрантов Европы  и Америки скандальную  репутацию левого и  красного. Кого
это ебет! Кому нужны  эти  русские дела здесь,  в Америке, когда здесь ходят
живые Дали  и  Уорхолы.  И  кого  интересует, что я один из  крупнейших ныне
живущих русских  поэтов, что я,  корчась и мучаясь, проживаю  свою геройскую
судьбу.  Здесь  стада богатых  людей,  кабаки  на каждом  углу, а литература
низведена до  уровня профессорской  забавы.  Как  же,  хуя,  поехал  я в ваш
Арлингтон  или  Беннингтон, или  как  там его,  учить  ваших жлобских  детей
русскому языку. Не затем меня не могли купить там в СССР, чтоб я продался по
дешевке  здесь.  И  заметьте --  членство  в Союзе  Советских Писателей куда
большая цена, чем профессорство, даже в вашем университете.
"Ничтожество" медленно переходит от предмета к предмету. Оно уже выпило
много  банок пива,  выкурило совместно  с Кириллом пару "джойнтов", и потому
все чернеет в его  мире, темнеет, резким становится и крайним. Кирилл ушел в
телефонные разговоры. Его  мир куда светлее и чище моего. Он по-детски хочет