мешает нам сохранять подобие дружбы. Мы друзья.
Короче,  я  и   Соня  приехали.  Я  взял  заранее  припасенную  бутылку
шампанского, советского, купленного за 10  долларов,  ту  самую,  о  которой
визжала миссис  Рогофф. Было с десяток гостей  --  всех  их перечислять  нет
смысла,  хотя  каждый их  них  в  какой-то мере  входит  в  мою  жизнь  и ее
составляет.  Соня  говорила  в  тот  вечер  всякую хуйню  --  провинциальные
глупости -- я пропускал это мимо ушей, у  меня было хорошее настроение, его,
крепкое  и  прочное  хорошее  настроение,  уже ничто  не  могло испортить. Я
нравился себе, мне  говорили комплименты, было много напитков, от общества я
всегда оживляюсь, мне  приятно. "Я мужчина публичный", -- как  говаривал наш
Пушкин. "Пушкин, Пушкин, тот самый Пушкин, который жил до меня", как написал
Александр Введенский -- поэт-модернист 30-х годов, гениальная личность родом
из Харькова, как и я,  сброшенный  под колеса поезда. Так  вот  и  я мужчина
публичный.
Позже,  по окончании  веселья, уйдя от них, я предложил, или она, я уже
не помню, но мы решили продолжить, пойти по кабакам и барам. Какие-то деньги
у меня  были,  и мы пошли. Мы  пили  водку  с  поляком  в  баре на Исте, она
старательно говорила с ним по-английски, в  чем вовсе не было необходимости,
так как было без слов ясно, личность он  определенная,  стареющий человечек,
которому некуда  деваться, вот  он и сидит в третьем часу ночи в баре. Я  из
задиристости что-то ему запустил о Великой Польше до Киева. Он, как водится,
разозлился. Меня это рассмешило. -- Зачем ты его так?  --  спросила Соня. --
Люблю оскорблять национальные чувства, -- ответил я.
Около трех часов  ночи  я совершил  переодевание.  У себя в отеле надел
белый пиджак  вместо  лилового, и мы пошли на  Вест на 8-ю авеню, которую я,
слава   Богу,   люблю   и   изучил   очень   хорошо,  и   я   показывал   ей
проституток-девочек, а потом  стащил с нее трусы прямо  на  улице  и стал ее
мастурбировать, сунув палец в ее пизду -- там было мокро и мягко, как у всех
у них.
Удостоверился, за эти месяцы с ними  ничего не произошло. "Это"  у  них
по-прежнему на месте, а если закрыть глаза, то на  ощупь это все равно что у
Елены  -- так сказал я себе внутренне, продолжая  водить пальцем по  половым
губам  девушки  из Одессы.  Она глупо и манерно изгибалась, и  даже  когда я
проник в нее глубже, она от  испуга никак уж не могла кончить. Куда там.  Ей
это, наверное,  казалось чем-то  противоестественным. Убила же  в Казахстане