оставался прежним -- таким, каким с детства помнил его Алхимик.
И все-таки ему передавалась радость, возникающая в душе каждого
путешественника  при  виде  того,  как  на  смену синему небу и
желтому  песку   появляются   перед   глазами   зеленые   кроны
тамариндов. "Быть может, Бог и сотворил пустыню для того, чтобы
человек улыбался деревьям", -- подумал он.
А потом решил сосредоточиться на вещах более практических.
Он знал  --  знаки  подсказали  ему,  --  что  с этим караваном
прибудет человек, которому следует передать часть своих  тайных
знаний.  Алхимик,  хоть  и  не был знаком с этим человеком, был
уверен, что опытным взглядом сумеет выделить его  из  толпы,  и
надеялся, что тот будет не хуже, чем его предшественник.
"Непонятно только, почему все, что я знаю, надо прошептать
ему на  ухо", -- думал Алхимик. Вовсе не потому, что это тайны,
ибо Бог щедро являет их всем своим чадам.
Алхимик находил этому одно объяснение: то,  что  подлежало
передаче,  есть плод Чистой Жизни, которую трудно запечатлеть в
словах  или  рисунках.  Потому  что  люди   имеют   склонность,
увлекаясь словами и рисунками, забывать в конце концов Всеобщий
Язык.

Новоприбывших  немедля  привели к местным вождям. Сантьяго
глазам своим не верил:  оазис  оказался  вовсе  не  колодцем  с
двумя-тремя  пальмами, как написано в книжках по истории, -- он
был гораздо больше иных испанских деревень. И колодцев там было
три сотни, а пальм -- пятьдесят  тысяч,  а  между  ними  стояли
бесчисленные разноцветные шатры.
-- "Тысяча и одна ночь", -- сказал англичанин, которому не
терпелось поскорее встретиться с Алхимиком.
Их  тотчас  окружили  дети,  с  любопытством  глазевшие на
лошадей, верблюдов и людей. Мужчины расспрашивали, случалось ли
путникам видеть бои, а женщины  хотели  знать,  какие  ткани  и
самоцветы   привезли   с   собой   купцы.   Безмолвие   пустыни
воспринималось теперь  как  далекий  сон  --  стоял  неумолчный
говор,  слышался  смех  и  крики,  и казалось, что путники были