что и сам поневоле почувствуешь себя песчинкой. А песчинка нема
и безгласна.
Сантьяго понял, о  чем  говорил  погонщик,  хотя  попал  в
пустыню  впервые.  Он  и сам, глядя на море или в огонь, часами
мог не произносить ни слова,  ни  о  чем  не  думая  и  как  бы
растворяясь в безмерной силе стихий.
"Я  учился  у  овец,  учился  у  хрусталя, -- думал он. --
Теперь меня будет учить пустыня. Она кажется мне самой  древней
и самой мудрой из всего, что я видел прежде".
А  ветер  здесь  не стихал ни на миг, и Сантьяго вспомнил,
как ощутил его дуновение, стоя на башне в Тарифе. Должно  быть,
тот  же самый ветер слегка ерошил шерсть его овец, бродивших по
пастбищам Андалусии в поисках корма и воды.
"Теперь они уж больше не мои, -- думал  он  без  особенной
грусти.  -- Забыли меня, наверно, привыкли к новому пастуху. Ну
и хорошо. Овцы, как и каждый, кто странствует с места на место,
знают, что разлуки неизбежны".
Тут ему вспомнилась дочка суконщика --  должно  быть,  она
уже  вышла  замуж. За кого? Может, за продавца кукурузы? Или за
пастуха, который тоже умеет читать и  рассказывать  невероятные
истории  --  Сантьяго не один такой. То, что он почему-то был в
этом уверен, произвело на юношу сильное впечатление:  может,  и
он  овладел  Всеобщим Языком и знает теперь настоящее и прошлое
всех на свете? "Предчувствие" --  так  называла  этот  дар  его
мать.  Теперь он понимал, что это -- быстрое погружение души во
вселенский поток жизни, в котором  судьбы  всех  людей  связаны
между собой. Нам дано знать все, ибо все уже записано.
-- Мактуб,   --   промолвил   юноша,   вспомнив   Торговца
Хрусталем.

Пустыня  песчаная  иногда   вдруг   становилась   пустыней
каменной. Если караван оказывался перед валуном, он его огибал,
а  если  перед целой россыпью камней -- шел в обход. Если песок
был таким рыхлым и мелким, что копыта верблюдов увязали в  нем,
-- искали  другой  путь.  Иногда шли по соли -- значит, на этом