Обе стороны оставались довольны друг другом. Подавляющее большинство клиентов составляли люди женатые, занимавшие видное положение в обществе. Кое-кто из "персонала" тоже был замужем, кое у кого были дети, так что они время от времени посещали родительские собрания, нимало не беспокоясь о том, что могут встретиться там с клиентом, - они были уверены, что тот промолчит, опасаясь скомпрометировать себя. Такая вот действовала круговая порука.
Отношения между девицами были вполне товарищеские, но близости особой не возникало: о себе рассказывалось скупо. В тех редких разговорах, которые вела Мария со своими коллегами, ни разу не уловила она ноты горечи, виноватости или печали - девицы воспринимали свою жизнь как данность и не роптали. Был и легкий оттенок вызова - они словно гордились тем, как сложилась их судьба, тем, что противостоят миру, что независимы и уверены в себе. Отработавшая неделю "новенькая" переходила в разряд "профессионалок" и получала указания насчет того, что ей следует всемерно укреплять узы брака (проститутка не должна угрожать святости семейного очага), что в "нерабочее время" принимать приглашения нельзя ни в коем случае, что выслушивать клиента надо не перебивая и со своими суждениями особенно не лезть, а в кульминационный момент - постонать (Мария узнала, что так поступают все, ей же об этом сразу не рассказали потому, что это - один из секретов ремесла), что на улице надо здороваться с полицейскими, а разрешение на работу - продлевать аккуратно и своевременно, а медицинское освидетельствование - проходить в срок. И наконец, что не следует слишком уж задумываться над тем, как выглядит твоя работа с точки зрения морали и закона: работа - она и есть работа. И точка.
В ожидании клиентов Мария неизменно открывала книгу, а потому вскоре прослыла "интеллектуалкой". Поначалу ее спрашивали, не про любовь ли книжка, но когда девицы убедились, что она штудирует такие скучные и сухие материи, как психология, экономика, а с недавних пор - еще и усадебное хозяйство, ее оставили в покое, и она могла без помехи читать и делать выписки.
Благодаря тому, что Мария, у которой образовался многочисленный круг постоянных клиентов, появлялась в "Копакабане" ежедневно, она снискала благоволение Милана и зависть своих коллег, шушукавшихся у нее за спиной о том, что она - тщеславна, высокомерна и думает только как бы побольше денег заработать. Что ж, последнее было отчасти верно, но ей всегда хотелось спросить: "А вы-то здесь не за тем ли самым?"
Ну да, в конце концов, брань, фигурально выражаясь, на вороту не виснет - зависть и недоброжелательство суть неизменные спутники успеха. Лучше вообще не обращать внимания на эти пересуды, а сосредоточиться на выполнении двух задач - в намеченный срок вернуться в Бразилию и купить фазенду.
Ральф Харт теперь ни днем, ни ночью не шел у нее из головы, и Мария впервые в жизни была счастлива своей отсутствующей любовью - при том, что корила себя за признание, грозившее потерей всего. Потерей? А что ей терять, если она ничего не просит взамен?! Она вспомнила, как заколотилось у нее сердце, когда Милан вскользь заметил, что Ральф был - или остался? - "особым клиентом". Что это могло значить? Она терзалась от сознания измены и ревновала.
Разумеется, ревность - это в порядке вещей, хотя жизнь уже успела научить ее, что не следует думать, будто кто-то кому-то может принадлежать. А тот, кто все-таки считает, что это так, просто обманывает сам себя. И потом, она не может совладать с ревностью, у нее нет по этому поводу каких-либо свежих идей. И она не считает ревность проявлением слабости.
Самая сильная любовь - та, которая не боится проявить слабость. Как бы там ни было, если это - настоящая любовь (а не самообман, не способ отвлечься или провести время, ибо оно в этом городе тянется бесконечно), то свобода рано или поздно победит ревность, уймет причиняемую ею боль, потому что боль - тоже в порядке вещей. Каждый, кто занимался спортом, знает: хочешь добиться результата - будь готов к ежедневной дозе боли, к тому, что тебе будет плохо. Поначалу кажется, что это - совершенно ни к чему, что это приносит только ломоту в мышцах, но с течением времени начинаешь понимать: нет, это входит в программу, не испытав боли и ломоты, не сможешь обрести легкость и силу, а потом приходит минута, когда ты чувствуешь - без боли ты не достигаешь желаемого результата.
Опасность таится в том, что порой мы обожествляем боль, даем ей имя человека, думаем о ней непрестанно, но от этого Мария, слава Богу, уже научилась избавляться.
Научиться-то научилась, однако довольно часто ловила себя на том, что думает: где сейчас Ральф, почему не видится с ней, не счел ли он глупостями ее фантазии на темы поезда и задавленного вожделения? Быть может, услышав ее признание в любви, он сбежал? И вот, стремясь не допустить, чтобы прекрасные чувства обернулись страданием, Мария разработала собственный метод - когда в голову ей приходило что-то светлое и отрадное, связанное с Ральфом Хартом (будь то огонь в камине, вино, какая-нибудь мысль, которой бы ей хотелось с ним поделиться, или приятное томление в предвкушении новой встречи), она останавливалась на миг, улыбалась небесам и благодарила их за то, что жива и ничего не ждет от возлюбленного.
Если же она начинала тосковать в разлуке или корить себя за то, что вела себя не правильно во время их последней встречи, то говорила себе:
"А-а, ты желаешь думать об этом? Ну и на здоровье - думай, а я займусь делами поважней".
И бралась за чтение или - если шла по улице - внимательно приглядывалась и прислушивалась ко всему, что окружало ее, - к краскам, звукам, лицам, к стуку собственных каблучков, к шелесту переворачиваемых страниц, к проезжавшим мимо машинам, - ловила обрывки разговоров. И неприятная мысль истаивала и исчезала. А если через пять минут возникала вновь, Мария повторяла все сначала, и тогда воспоминания, не отбрасываемые, а мягко отстраняемые, уходили надолго.
Не давала ей покоя мысль о том, что она, быть может, никогда больше не увидит Ральфа. Но и ее, благодаря новообретенному навыку и терпению, удавалось переплавить в нечто радостное: я уеду, думала Мария, и Женева навсегда воплотится в образ этого человека с детской улыбкой, низким голосом, длинными, вопреки нынешней моде, волосами. И она воображала, что, когда спустя много-много лет спросят ее, как понравился ей город, где побывала она в юности, она ответит: "Хороший город. Там можно любить и быть любимой".
***

Запись в дневнике Марии, сделанная в тот день, когда в "Копакабане" было мало посетителей:
Насмотревшись и наслушавшись, я пришла к выводу, что секс люди в большинстве своем используют как наркотик - чтобы сбежать от действительности, забыть о своих проблемах, расслабиться. И, как всякий наркотик, он обладает пагубным и разрушительным действием.
И если человек одурманивает себя - не важно, сексом ли или другим наркотиком, - это его дело: последствия будут лучше или хуже в зависимости от того, что он сам для себя выбрал. Но если речь зашла о преуспевании и жизненном успехе, следует понимать: "недурно" - это совсем не то же самое, что "хорошо".
Напрасно полагают мои клиенты, будто сексом можно заниматься в любое время дня и ночи. В каждом из нас тикают биологические часы, и для гармонического соития стрелки у обоих партнеров должны одновременно подойти к одной и той же цифре. А такие совпадения случаются далеко не всегда. Но тому, кто любит, половой акт для счастливого самоощущения не нужен. Мужчина и женщина - если они вместе, если они любят друг друга - должны сверять свои часы, подводить стрелки, действуя терпеливо и упорно, используя игру и некие "театральные" представления - до тех пор, пока не поймут, что их совокупление - это не просто механическое соединение, а "объятие", в котором сливаются не только их половые органы.
Здесь важно все. Человек, живущий интенсивно, наслаждается каждой минутой бытия и не ощущает нехватки секса. А уж если занимается им - то от избытка сил и чувств, ибо вино, доверху наполнив стакан, неминуемо перельется через край, ибо он повинуется зову и призыву жизни, ибо в этот - и только в этот момент - удается ему потерять власть над собой.
Р.S. Перечла написанное. Матерь Божья, я уж не просто умная, а заумная!!!
***

Через несколько минут после того, как это было написано и Мария приготовилась еще одну ночь побыть Любящей Матерью или Наивной Девочкой, открылась дверь и в "Копакабану" вошел англичанин Теренс, один из особых клиентов.
Милан, стоявший за стойкой бара, явно обрадовался - бразильянка его не разочаровала. А Мария тотчас вспомнила слова, которые могли значить так много, а могли и не значить ровным счетом ничего: "боль, страдание и огромное наслаждение".
- Я прилетел из Лондона специально, чтобы тебя повидать. Я много думал о тебе, - сказал Теренс.
Мария улыбнулась, стараясь, чтобы ее улыбка не выглядела подбадривающей и обнадеживающей. Теренс снова, как тогда, не выполнил ритуал - не предложил ей ни выпить, ни потанцевать, а просто подсел за столик.
- Когда учишь кого-то чему-нибудь, кое-что новое открываешь и для себя.
- Я знаю, о чем ты говоришь, - ответила Мария, вспоминая Ральфа Харта и злясь на себя за это воспоминание. Перед ней - другой клиент, его надо обслужить и сделать все, чтобы он остался доволен.
- Пойдем?
Тысяча франков. Потаенная Вселенная. Взгляд Милана из-за стойки. Уверенность в том, что сможет в любой момент остановиться. Тот, другой мужчина, который пропал и глаз не кажет.
- Ты торопишься? - спросила она.
- Да нет... А что? - ответил Теренс.
- А то, что я хочу выпить свой коктейль, потанцевать. И еще хочу, чтобы к моей профессии относились с уважением.