Хорнблауэр медленно и мучительно спускался по грот-вантам, руки и ноги его
не слушались. Даже на палубе он так и не почувствовал себя в безопасности.
Болтон на шканцах руководил разборкой обломков бизань-мачты. При виде
Хорнблауэра он вздрогнул от изумления.
– Я-то думал, вы у Дэви Джонса [7] за бортом, – сказал он и глянул наверх.
– Вы успели добраться до грота-рея?
– Да, сэр.
– Замечательно. Думаю, Хорнблауэр, вам суждено быть повешенным. – Болтон
обернулся к матросам. – Стоп! Клайнс, спускайся! Легче, легче, не то
упустите!
Он некоторое время наблюдал за работой матросов, прежде чем снова
обратился к Хорнблауэру.
– Месяца два с матросами не будет никаких хлопот. – сказал он. – С этой
починкой они так уработаются, с ног будут падать. Часть придется отправить в
призовую команду, я не говорю уж, сколько погибло. Не скоро им захочется
чего-то новенького. Полагаю, что и вам, Хорнблауэр.
– Да, сэр, – отвечал Хорнблауэр.
РАКИ И ЛЯГУШАТНИКИ
– Идут, – сказал мичман Кеннеди.
Немузыкальное ухо Хорнблауэра уловило звуки военного оркестра. Вскоре,
сияя багрянцем, золотом и белизной, из-за угла выступила голова колонны.
Яркие лучи солнца играли на медных трубах; дальше плескалось на древке
полковое знамя, гордо несомое знаменосцем в сопровождении караула. За
знаменем ехали двое верховых офицеров, за ними длинной красной змеей
извивался полубатальон, примкнутые штыки вспыхивали на солнце. Сзади бежали
все плимутские ребятишки, до сих пор не наскучившие воинскими церемониями.
Стоявшие на набережной моряки разглядывали солдат с любопытством, к которому
примешивалась жалость и что-то вроде презрения. Постоянная муштра, тяжелое
обмундирование железная дисциплина – весь солдатский быт составлял
поразительный контраст с более разнообразными условиями жизни моряка. Моряки
наблюдали, как смолкли звуки фанфар и один из офицеров пришпорил лошадь,
чтобы переместиться в голову колонны. По его приказы солдаты повернулись к
причалу, пять сотен каблуков стукнули, как один. Грузный старший сержант с
блестящей лентой на груди и тростью, чья посеребренная рукоятка отливала на
солнце, прошелся, равняя и без того безупречный строй. По третьему приказу