грудь. Это даст такой огонь, какой ему надо. Хорнблауэр остановился,
заставляя себя мыслить ясно и логично – именно горячность и непродуманность
погубили «Мари Галант», а теперь он тратил время на эту фуфайку. Хорнблауэр
продумал всю последовательность действий. Из страницы «Manuel de Matelotage»
он сделал длинный бумажный жгут и зажег от лампы. Потом вылил жир – лампа
была горячая и жир совсем расплавился – на комки бумаги, на палубу, на
основание двери. Прикосновение жгута воспламенило бумажный комок, огонь
быстро побежал дальше. Дело было сделано бесповоротно. Он бросил солому на
пламя, потом в неожиданном приступе безумной силы вырвал койку из креплений,
сломав ее при этом, и швырнул обломки на солому. Огонь уже бежал по ней.
Хорнблауэр кинул лампу на кучу, схватил сюртук и выскочил из каюты. Он хотел
было, закрыть дверь, но передумал – чем больше воздуха, тем лучше. Нырнув в
сюртук, он взбежал по трапу.
На палубе Хорнблауэр сунул дрожащие руки в карманы и заставил себя с
безразличным видом прислониться к лееру. От возбуждения он почувствовал
слабость. Время шло, возбуждение не спадало. Важна каждая минута до того, как
пламя обнаружат. Французский офицер с торжествующим смехом что-то говорил,
указывая за гакаборт – очевидно, о том, что «Неустанный» остался позади.
Хорнблауэр печально улыбнулся в ответ, потом подумал, что улыбка тут
неуместна, и попытался изобразить мрачную гримасу. Дул свежий ветер, так что
«Пика» едва могла нести все паруса незарифлеными. Хорнблауэр ощущал его
дыхание на своих горящих щеках. Все на палубе оказались необычайно заняты:
Нэвиль наблюдал за рулевым, время от времени поглядывая наверх, убедиться,
все ли паруса работают в полную силу; матросы стояли у пушек, двое вместе со
старшиной бросали лаг. Господи, долго ли еще он протянет?
Вот оно! Комингс кормового люка как-то исказился, заколебался в дрожащем
воздухе. Через него идет горячая струя. А это не намек ли на дым? Точно! В
этот момент поднялась тревога. Громкий крик, топот ног, резкий свист,
барабанный бой, пронзительный крик: «Au feu! Au feu!»
Четыре аристотелевы стихии, – проносилось в смятенном рассудке
Хорнблауэра, – земля, воздух, вода и огонь – извечные враги моряка. Но ни
подветренный берег, ни шторм, ни волна не так опасны, как пожар на деревянном
судне. Старое дерево, покрытое толстым слоем краски, загорается легко и горит
быстро. Паруса и просмоленный такелаж вспыхивают, как фейерверк. А в трюме
многие тонны пороха ждут первой возможности разорвать моряков в куски.