исчезли из виду, оставались только бом-брамсели.
– Через два часа мы оторвемся окончательно, – сказал Нэвиль, отбирая трубу
и с резким стуком ее складывая.
Он оставил Хорнблауэра, в тоске стоявшего у гакаборта и гневно обрушился
на рулевого – тот вел корабль недостаточно ровно. Хорнблауэр услышал
ругательства, не вслушиваясь в них, ветер дул ему в лицо, раздувая волосы,
внизу пенился след корабля. Так Адам мог смотреть на райские врата.
Хорнблауэр вспомнил темную духоту мичманской каюты, запахи и потрескивание,
холодные ночи, пробуждение по команде «Свистать всех наверх», хлеб с жучками
и деревянную говядину; он жаждал их с безнадежной тоской неосуществимого
желания. Свобода исчезала за горизонтом. Однако не эти личные чувства
побудили его действовать. Быть может, они обострили его ум, но подвигло его
чувство долга.
Невольничья палуба была пуста, как обычно, все матросы находились на
местах. За переборкой стояла его койка, на ней – книги, сверху раскачивалась
масляная лампа. Ничто не вдохновляло его. В следующей переборке располагалась
еще одна запертая дверь. Она вела во что-то вроде боцманской кладовой, дважды
Хорнблауэр видел ее открытой, когда из нее выносили краску и что-то еще в том
же роде. Краска! Это навело его на мысль: он перевел взгляд с запертой двери
на масляную лампу, потом обратно, шагнул вперед, вынимая из кармана складной
нож, но тут же отступил назад, ругая себя. Дверь не была обшита, но состояла
из двух прочных древесных плит и двух толстых поперечных брусьев. Замочная
скважина тоже ничего не давала. Уйдет много часов, пока он одолеет эту дверь
перочинным ножом, а на счету каждая минута.
Сердце его лихорадочно билось, но еще лихорадочней работал мозг.
Хорнблауэр снова огляделся. Дотянулся до лампы и качнул ее – почти полная.
Какую-то секунду он медлил, собираясь с духом, потом быстро принялся за дело.
Безжалостной рукой он вырвал страницы из «Principes de navigation» Гранжана,
скомкал их, получившиеся комочки сложил у двери. Сбросив сюртук, стянул через
голову синюю шерстяную фуфайку, длинными сильными пальцами разорвал ее вдоль
и стал выдергивать нитки, пытаясь распустить. Вытащив несколько ниток, он
решил не терять больше времени, бросил фуфайку на бумагу и снова огляделся
вокруг. Матрац на койке! Господи, он же набит соломой! Разрезав ножом
материю, Хорнблауэр принялся охапками вытаскивать содержимое. Солома
слежалась в плотный ком, но он растряс ее так, что получилась куча почти по