вперед; после каждого шага раздавался приказ, и солдаты перезаряжали, как
автоматы. Пятьсот ртов выплевывали пятьсот пуль, пятьсот правых рук враз
поднимали пятьсот шомполов. Когда солдаты вскидывали ружья, чтобы
прицелиться, красная цепочка оказывалась среди убитых и раненых; при
наступлении толпа отпрянула назад, и теперь под угрозой огня отступала
дальше. Залп был дан, наступление продолжалось. Новый залп, новое
наступление. Толпа рассыпалась, кто-то обратился в бегство. Теперь все
повернулись спинами к стрелкам и бросились бежать. Склоны холма были черны от
бегущих людей, как тогда, когда бежали эмигранты.
– Стой!
Наступление прекратилось; цепочка перестроилась в сдвоенную колонну и
продолжала отступление.
– Весьма удовлетворительно, – заметил Эдринггон. Лошадь Хорнблауэра
осторожно переступала через убитых и раненых, а сам он так старался усидеть в
седле, так растерялся, что не сразу заметил, что они поднялись на последний
склон и перед ними блещет залив. Здесь качались на якоре корабли и – о
благословенное зрелище! – шлюпки гребли к берегу. Как раз вовремя – самые
отчаянные из революционных пехотинцев уже настигали колонны, обстреливая их
издалека. То один, то другой солдат падал убитым.
– Сомкнись! – командовал сержант, и колонны твердо шли вперед, оставляя за
собой убитых и раненых.
Лошадь под адъютантом вдруг фыркнула, прянула в сторону и упала на колени,
затем, брыкаясь, стала заваливаться на бок. Веснушчатый адъютант успел
высвободить ноги из стремян и отскочить в сторону: еще немного, и лошадь
придавила бы его.
– Вы ранены, Стэнли? – спросил Эдринггон.
– Нет, милорд. Все в порядке, – ответил адъютант, отряхивая красный
мундир.
– Вам недолго придется идти пешком, – сказал Эдринггон. – Нет надобности
высылать солдат вперед, чтобы отогнать этот сброд. Встанем здесь.
Он посмотрел на рыбачьи хижины, на бегущих в панике эмигрантов, на
революционную пехоту, наступающую по полям. Времени на размышления не
оставалось. Солдаты в красных мундирах вбежали в дома, и вскоре уже
высовывали из окон ружья. К счастью, рыбацкая деревушка охраняла подход к
морю с одной стороны, с другой же был крутой и неприступный склон, на вершине