ними не пойти. Он с вызовом посмотрел на Буша, Буш посмотрел на него, открыл
было рот, чтобы возразить, счел за лучшее этого не делать, и сказал совсем
другое:
– Барказы номер один и два, сэр?
– Нет. Они сядут на мель в миле от берега.
Это очевидно: четыре пенные полосы на удалении от берега обозначали места,
где разбиваются о мелководье волны.
– Я беру свою гичку и команду из добровольцев.
Выражением лица Хорнблауэр предупреждал Буша, что возражать бессмысленно,
но тот все же нашелся, что сказать.
– Да, сэр. А нельзя отправиться мне, сэр?
– Нет.
Категоричный отказ исключал дальнейшие пререкания. Глядя Хорнблауэру в
упрямые глаза, Буш не впервые испытал странное чувство, будто говорит со
своенравным сыном – он любил капитана, как любил бы сына, если бы сын у него
был.
– И запомните, Буш. Никаких спасательных операций. Если мы не вернулись,
значит мы не вернулись. Вы поняли? Или мне изложить это в письменном виде?
– Не надо, сэр. Я понял.
Буш произнес это с тоской. Хорнблауэр хоть и высоко ценил его опыт, за
умение своего первого лейтенанта планировать собственные операции не дал бы и
ломаного гроша.
Страшно даже представить, что Буш высадится на французское побережье и
будет губить незаменимых матросов в тщетной попытке его спасти.
– Добро. Положите корабль в дрейф, мистер Буш. Если все пойдет хорошо, мы
вернемся через полчаса. Ждите нас здесь.
Приказывая спустить гичку, Хорнблауэр надеялся, что на берегу не обратят
внимания. Наблюдая, как Буш проводит парусные учения, французы наверняка
уверились, что «Сатерленд» маневрирует без всякого толка, и вряд ли заметят,
что на нем ненадолго обстенили грот. Хорнблауэр сел рядом с Брауном, матросы
разобрали весла. Шлюпка легко заплясала на волнах; Хорнблауэр направил ее к
берегу чуть впереди от бурого паруса над зеленой полосой, потом обернулся на
«Сатерленд». Гичка мчалась прочь, и величественный корабль под пирамидой
парусов уменьшался на глазах. Даже сейчас неутомимый мозг Хорнблауэра изучал
обводы, наклон мачт, прикидывал, как улучшить мореходные качества.