– Решка, – сказал Хорнблауэр, сглотнув. Монета подпрыгнула в воздух,
Болтон поймал ее и звонко шлепнул об стол.
– Решка, – объявил он, поднимая руку. Вновь Болтон полез за кошельком,
убрал монету, убрал кошелек в карман. Хорнблауэр наблюдал за его движениями,
принуждая себя сидеть спокойно. Теперь, когда он знал, что скоро начнет
действовать, это было уже не так трудно.
– Черт возьми, Хорнблауэр, – сказал Болтон, – а я рад, что выиграли вы.
Сможете болтать с даго по-ихнему, чего о себе сказать никак не могу. Все
складывается как нарочно для вас. Не задерживайтесь больше чем на три дня. Я
все изложу письменно, честь по чести, на случай если Их Всемогущество изволят
прибыть раньше. Хотя верится в это слабо. Удачи, Хорнблауэр. Подливайте себе
еще.
Хорнблауэр наполнил бокал на две трети – если оставить на дне, он выпьет
всего на полбокала больше, чем желал бы. Отхлебнул, откинулся на стуле,
сдерживая нетерпение. И все же оно взяло верх. Хорнблауэр встал.
– Лопни моя селезенка! Вы что, уже уходите? – изумился Болтон. Он не верил
своим глазам, хотя поведение Хорнблауэра было совершенно недвусмысленным.
– Если вы позволите, сэр, – сказал Хорнблауэр, – ветер попутный…
Он начал, запинаясь, выкладывать доводы. Ветер может перемениться: если
отбывать, то лучше сразу, чтоб быстрее вернуться. Если «Сатерленд» доберется
до берега в темноте, то, возможно, на рассвете захватит приз. Он излагал все
мотивы, кроме одного – не может он сидеть спокойно, когда перед ним уже
забрезжила перспектива действовать.
– Ладно, будь по-вашему, – проворчал Болтон. – Надо так надо. Вы бросаете
меня с недопитой бутылкой. Должен ли я из этого заключить, что вам не
понравился мой портвейн?
– Ни в коем разе, сэр, – поспешно отвечал Хорнблауэр.
– Тогда еще бокал, пока зовут ваших гребцов. Гичку капитана Хорнблауэра к
спуску.
Последняя фраза было произнесена во весь голос и адресовалась закрытой
двери, часовой тут же подхватил, и приказ побежал дальше по цепочке.
Боцманские дудки гудели, провожая Хорнблауэра с «Калигулы», офицеры стояли
по стойке «смирно», фалрепные замерли в строю. Гичка на веслах летела по
серебристой вечерней воде, рулевой Браун искоса поглядывал на капитана,
пытаясь угадать, к чему этот поспешный отъезд. Тревожились и на «Сатерленде».